Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: онтологические замечательности (список заголовков)
19:29 

Партия заботится о вкусе молодежи

To the Lighthouse


Для западного глаза визуальный и звуковой ряд китайских (как, впрочем, корейских и японских) телепрограмм кажется кромешным адом. Экран заполнен каким-то жутким клип-артом, выскакивающими заголовками, шутки телеведущих обязательно сопровождаются пукающими, бздынькаюшими, пикающими звуками из библиотеки семплов, восемь строк бегут по экрану в разных направлениях.

Реклама в СМИ и интернете - ужас. Гораздо лучше бигборды, видеоролики и кампании известных брендов. Газетная верстка, за исключением пятерки (в небольшом городе) или десятки (в Шанхае) крупнейших изданий, напоминает нашинские "Из рук в руки".

То же и с одеждой. Нормальный восточноевропейский человек такое на себя не наденет, даже если он дважды панк, трижды маргинал и четырежды безвкусен. Кеды со стразами, меховые бусы, накладные ресницы, уверенность в том, что лучшие колготы - с рисунком, а блузка должна быть одновременно в горошек, мишки и ромашки - всё, всё поначалу вызывает рвотные позывы.

Но потом глаз замыливается и ты начинаешь не обращать внимания на жуткие игрушки и детские ботиночки со светомузыкой. Даже фонтан, подсвеченный не шестнадцатью, а тремя цветами, из которого не поет Алла Пугачева, кажется несовершенным. И если на девушке нет хотя бы одного бантика, она остается незамеченной.

Однако на днях в метро увидел плакат, на котором была довольна неплохо нарисована связка воздушных шариков и милым шрифтом набрана скромная надпись: "Детство не страдает от недостатка красок. Не превращайте мир ребенка в хаос".

Внимание, вопрос: назовите мне хотя бы одну страну, где государство волновало бы эстетическое воспитание детей.

@темы: онтологические замечательности, шинуазри

18:54 

Он слушает ветер

To the Lighthouse


В нашем кампусе есть неплохой кинотеатр. Раз в неделю к окошку кассы выстраивается очередь: здесь показывают новые фильмы, а билеты стоят очень дешево. Сегодня, например, был фильм "Он слушает ветер" (听风者/The Silent War). Заплатил всего 10 юаней, при том что в Гранд-театре билет на льготный сеанс "Равнины белого оленя" Ван Цюаньаня обошелся мне в 50.

Проекция пленочная, звук хороший, но механик, правда, иногда зазёвывется:). В зале много людей, аудитория культурная, не то что в обычном кинотеатре - попкорн не едят и по телефону не треплются. Легкий запах пыльных кресел создает эффект пресловутого 5Д более скромными средствами.

Фильм очень хороший. Настоящее зрительское кино, будто попал в молодой Голливуд. Всё как я люблю: сороковые, шпионы, криптография, погони, Шанхай в последние мгновения эпохи элегантности, главный герой - слепец, в начале хохочешь, в конце грустишь.

Сидел я в первом ряду, поэтому когда сеанс закончился и зажегся свет, китайцы провожали меня удивленными взглядами. Как-то часто я выбираю места, куда лаоваи обычно не ходят, наверное. За время фильма стемнело, и в сгустившихся сумерках я пересек газон, поскольку решил заварить себе кофейку в здании Вэньши - самом старом на территории кампуса. Бойлер стоял аккурат за бюстом первого ректора университета, который ректором быть перестал в 1966 году, а умер в 1967. И то и другое по той же причине, по которой Шанхай на время перестал быть азиатским Парижем.

P.S. В моем бюджете появилась статья "Почтовые расходы". Все желающие получить открытку из Города над морем могут сообщить мне свой адрес.


@темы: онтологические замечательности, шинуазри

01:30 

Чжан Айлин "О чем писать?"

To the Lighthouse
Мой перевод напечатали в сетевом журнале о китайской литературе.



Помимо художественных произведений, Чжан Айлин (1920-1995) оставила после себя богатое публицистическое наследие. Наибольшей популярностью среди любителей китайской литературы пользуется сборник “Пересуды” (“流言”, “Люянь”), впервые изданный в 1945 году в Шанхае. В сборник входят очерки и эссе на тему искусства, литературы, войны, городской жизни, автобиографические заметки. В них Чжан Айлин увековечивает виды и звуки оккупированного Шанхая и Гонконга, перемежая их изучением городской культуры, литературных течений, домашних привычек и исторических событий.
Одно из эссе на тему литературы называется “О чем писать?” (“写什么”, “Се шэньмэ”). Впервые оно было опубликовано в августе 1944 года в Шанхайском журнале “Цзачжи” (“杂志”). В этой публикации Чжан Айлин размышляет над важнейшими для пишущего человека вопросами: о чем писать, что есть авторский стиль, следует ли поддаваться литературным тенденциям.


Один приятель спросил меня: «Смогла бы ты написать историю из жизни пролетариата?» Подумав немного, я ответила: «Нет. Разве что про старушек-нянечек, про них я хоть что-то знаю». Потом я выяснила, что их всё равно рабочим классом не считают. К счастью, стиль своих работ я пересматривать не стала, иначе неизбежно почувствовала бы разочарование.

Рассуждения писателей о курсе нынешней литературы представляются мне невообразимой свободой, будто есть бесконечные возможности выбора. Сады прозы, конечно, просторны: посетитель, купив входной билет, может сфотографироваться на извилистом мосту, затем, окруженный толпой, посетить зверинец… Он может идти куда угодно, такой свободе впору завидовать. Нот вот литератор, я полагаю, должен уподобиться дереву и крепко врастать корнями в землю там, где ему указало Небо. Чем выше дерево, тем большие просторы ему открываются, становятся заметны более далекие вещи. Тогда и нужно разрастаться вширь, ведь ничто не мешает ронять свои семена в дальние места, чтобы там появлялись новые деревья. Однако эта задача не из легких.

Когда я только начинала осваивать писательское ремесло, то самонадеянно полагала, что мне удастся написать всё, что угодно: историческую, пролетарскую, модернистскую прозу, даже пресловутые нравоучительные «семейные повести», приключенческие книги в жанре «уся»*, любовные романы. Все было широким и необъятным, как захотелось – так бы оно и было. Но потом я стала ощущать всё больше и больше ограничений. Например, сейчас у меня накопилось достаточно материала для двух произведений. Есть контуры сюжета и наброски характеров героев, даже диалоги подготовлены. Но действие происходит во внутренних районах Китая, поэтому я пока не могу писать. Ехать туда вовсе бессмысленно, потому что такой беглый обзор будет напоминать журналистское интервью. Первое впечатление – самое сильное. Однако даже если впечатления иностранца от похода в «ласточкино гнездо»** будут достаточно яркими, сможет ли он описать внутренний мир того, кто там завсегдатай? Смотреть на жизнь мимоходом бесполезно, но бесполезно даже отправляться куда-нибудь на пару-тройку месяцев, чтобы глаз «впитал все краски места», потому как воздух жизни душен, свежий ветерок обычно проникает к нам в неожиданный момент, о нем нельзя узнать заранее. Писателю нужно лишь честно жить, а затем, если он настоящий писатель, перенести пережитое на бумагу не составит ему никакого труда. Он напишет всё, что сможет, долг здесь ни при чем.

Почему же часто ощущается потребность в изменении направления литературной работы? Все оттого, что писатели зачастую страдают болезнью перенимания чужой манеры и поэтому очень тяготятся повторений. Говорить разными голосами об одном и том же, конечно, невозможно, можно лишь работать в одной манере, говоря о разном. Но и это, на самом деле, невозможно, так как в личном опыте нельзя уйти от ограничений. Скольким еще людям удавалось, подобно Горькому и Ши Хуэю***, скитаться в безграничном море жизни, обманом проникая в столицы? Наверное, все эти размышления излишни? Нужно только, чтобы тема была не очень узкая, вроде любви, брака, старости, болезни… Все это очень распространенные явления, о них всю жизнь можно писать с разных точек зрения – и конца писательству не будет. Если настанет такой день, когда писатель скажет, что писать об этом ему больше нечего, значит, этому человеку вообще нечего сказать. А если найдется что-то новое, то тут и подоспеют расплывчатые формулировки, втиснутые в клише.

Впервые опубликовано в журнале “Цзачжи” (“杂志”) в августе 1944 года.
В 1945 году эссе вошло в первый сборник публицистики Чжан Айлин “Пересуды” (“流言”, “Люянь”).
Перевод выполнен по изданию: 张爱玲 «流言» (北京出版社出版集团,2009年;).


Примечания:
*Жанр китайского фэнтези с демонстрацией боевых искусств.
**Иносказательно: «бордель», «публичный дом».
***Ши Хуэй (1915 – 1957) – известный исполнитель пекинской оперы, киноактер, публицист.

@темы: онтологические замечательности

17:11 

To the Lighthouse
Сегодня, оказывается, всемирный день распространения информации о проблеме аутизма. Погуглите, если не знаете: Оливер Сакс, Тэмпл Грэндин, Снежный пирог, Человек дождя.

@темы: онтологические замечательности

18:40 

Эдуард Кочергин "Крещенные крестами". Глава "Японамать"

To the Lighthouse
Воспоминания театрального художника о своем скитальческом послевоенном детстве. Эта глава, наверное, вызовет особый интерес у Н.М..



Японамать

Среди человеков, которых молотовский дэпэшный малый люд уважал и с которыми считался, самым добрым до нас, даже при внешней примороженности, был помхоз — кастелянин Томас Карлович, эстонский курат. Этого высокого крепкого старика сидельное пацаньё величало странной кликухой Японамать. В начале моего поселения в палату от соседей-подельников я услышал про старого Томаса множество чуднЫх сказок, которым поначалу никак не верил.
Старик рубашек не носил, ходил только в свитерах с высоким воротником. На нем мог быть надет пиджак, жилетка, куртка, — всё что угодно, но только на свитер. Пацаньё баяло, что под этим свитером спрятаны фантастически-сказочные татуировки, колотые цветной тушью натуральными японскими «банзаями».
Ходила легенда, что он жил в Японии, в таком же приёмнике, как наш, но только для пленных. Это соединение — эстонец, живший в Японии, — меня сильно интриговало. Но байкам про наколки я не верил — дурочку из меня, новенького, делают. Даже поспорил с соседями по хавалке на завтрак и ужин, что они гонят фуфло. Но через полтора месяца проиграл спор. Пацаньё лапшу на уши мне не вешало. Неизвестно, по каким причинам, но вместе с Тылычем в очередной четверг в баню с нами пошёл сам Томас Карлович. Палаточные подельники набросились на меня:
— Ну, Тень, ты проиграл, сейчас отзыришь такое кино, такой ходячий музей, что и во сне-то тебе никогда не приснится!
Что такое кино, я по рассказам очевидцев представлял, но что означает загадочное слово «музей», понятия не имел. Да и они вряд ли тоже представляли — слышали от воспиталов и охранников в виде одной из обзовух старого кастелянина.
В предбаннике оделили дэпэшников пятью шайками, мылом да тремя мочалками на всех. Затем велели быстро раздеться.
Тылыч зыркнул на нас:
— Что столпились, гадёныши, а ну, брысь мылиться!
Старик Томас появился в мыльне минут через пять, когда пацанва, намылившись, толкалась вокруг шаек.
— Ну, Тень, открой теперь зенки и зырь, да про ужин сегодняшний помни… — толкнули меня друганы.
Что они лопочут — я не слышал. Мои гляделы затормозились на обнажённой фигуре старика — он был весь от шеи до щиколоток покрыт фантастическими цветными рисунками. Поначалу я аж испугался — они двигались, то есть при малых поворотах тела рисунки оживали. На его теле сражались мечами друг с другом какие-то потусторонние воины в незнакомых одеждах. Между ними торчали огнедышащие змеи-драконы. На груди восседал на троне, сложив руки, большой лысый дядька, а перед ним на карачках торчало множество людишек, тоже со сложенными ручками. Все группы наколок отделены были друг от друга канителью облаков. Передать словами, что я увидел на теле старика, невозможно. Впечатление запредельное. Я окаменел. Буквально каждый сантиметр его кожи был обработан.
— Ну что, Тень, как тебе музей, а?
— Прямо кино какое-то, правда?
— Посмотри на ноги — видишь, деревья, а в листьях тётки сидят, во как! Слышишь?
Я ничего не слышал. Мои глаза пожирали всё виденное и не могли оторваться.
— Ну ты, малый, япона мать, чего уставился, застыл, что ли? Палыч, — обратился он к Тылычу, — вылей на него шайку воды, пускай очухается.
Меня облили холодной водой, после чего я стал соображать, где нахожусь. Неужели это всё понаделали люди? Быть не может, да и откуда они взялись такие?! Много всяческих вопросов возникло в моей башке, но главное, что я замечтал про себя — научиться хотя бы толике виденного.
Тогда я ничего не знал про Томаса Карловича, узнал позже. Он во времена первой Русско-японской войны, будучи солдатом нашей армии, после контузии попал в плен к японцам. Однажды японское лагерное начальство приказало всем пленным русским раздеться догола и выстроиться в шеренгу перед какими-то двумя банзаями. Те, медленно проходя мимо голых мужиков, застыли около большого, белотелого молодца эстонца и закудахтали по-своему, шлёпая своими детскими ладошками по разным частям его большого тела. Затем, одобрительно кивнув узкоглазыми головками голому Томасу, ушли из лагеря. А вечером эстонца вызвали к начальству, где через толмача предложили продать поверхность своего роскошного тела знаменитой в Японии школе татуировщиков для аттестационных работ своих учеников. За это школа выкупает его из плена, и после, говоря по-нашему, защиты дипломов на его теле он становится свободным и волен отчаливать с японских островов на родину. Томас, по своей молодости и неопытности думая, что на нём сделают несколько выколок вроде тех, какие он видел у русских солдат, согласился на сделку. Очень хотелось скорее исчезнуть из этой марсианской страны и вернуться с японского света на свой, зелёный эстляндский.
Буквально на другой день его доставили в школьную залу, где вокруг невысокого прилавка, покрытого светлой циновкой, сидело множество молодых улыбающихся банзаев. Томасу велели раздеться. Когда он оголился, все япончики разом заухали и, поднявшись со своих скамеек, стали аплодировать — то ли ему, высокому, белотелому, широкоплечему русскому эстонцу, то ли двум кураторам-банзаям, выкупившим его из плена. Томас не понял, кому они аплодируют, но почувствовал, что вляпался в какое-то серьёзное дело.
Ежеутренне его под охраной привозили в этот зал, где уже сидели на своих низких скамьях одинаковые банзаи-мартышки, и после десятиминутного чириканья их пахана-профессора начинался сеанс-экзамен. Каждый экзаменуемый выкалывал на роскошной белой коже эстонца свою композицию. Интересно, что Томас во время этих экзекуций никакой боли или другой неприятности не ощущал. Наоборот, поначалу от такой нежной иглотерапии кайфовал, даже засыпал. Все дипломники работали чрезвычайно аккуратно, чисто, без лишних движений. Они не дырявили кожу как наши, а не спеша по нанесенному рисунку ввинчивали тонкие иголки в поры кожи и вводили туда натуральную тушь на спирту — заразиться невозможно. Не задевали сосуды, не прокалывали капилляры. Чувствовалось, что все начинающие мастера блестяще знали анатомию кожи.
Шло время. Узкоглазые японские выпускники татуировальной школы превращали эстонское тело Томаса в объёмную цветную гравюру, в учебный экспонат по японскому эпосу, в фантастическое зрелище. Оставив ненаколотыми голову, шею, кисти рук, ступни, банзаи отпустили военнопленного русского эстонца на все четыре стороны. Всё бы было хорошо, но как только он вступил на наш тихоокеанский берег и, попав в баню, разделся, на него набросилась толпа людишек, желавшая рассмотреть такое диво. Ему не давали прохода, заставляя показывать всем своё расписное тело. Он превратился в ходячее кино. Эстонец не знал, что делать. Начал носить свитера и рубашки с высоким воротом, стал мыться тайком. Постепенно двигаясь к Уралу, на Урале и застрял окончательно. До Эстонии не дошёл, боясь, что станет там притчей во языцех, по всем хуторам пойдёт его странная слава и опозорит он стариков-родителей. В Молотове приютила его сердобольная пермячка, и постепенно превратился он из эстонца в уральского бурундука. Постарев, устроился в детприёмник кастеляном — пацаны были для него безвредны.
После «кина» в бане я прилип к нему, желая обучиться искусству татуировки. И мне это удалось. Он, практически работая на НКВД, подрабатывал в малинах татуировками. Колол японским способом — восемью хорошими иголками — блатные сюжеты по заказу воров. Когда его что-то раздражало, ругался — «япона мать» или реже — «японский городовой». Эти выражения — явная фиксация в нашем языке неудачливой Русско-японской войны.
Он стал моим учителем. Благодаря ему я выучился делать наколки японским способом, правда, упрощённым. Но в передрягах казённой жизни это ремесло, полученное от Томаса Карловича, спасало меня от многих напастей, так как оно уважалось в блатной среде.

Книжка целиком есть на Либрусеке.

@темы: онтологические замечательности, температура

16:18 

Мастер-класс Ивана Вырыпаева

To the Lighthouse
К нам в Минск на два дня приезжал Вырыпаев, мы к нему сходили.
Повешу здесь выдержки того, что он говорил, чтобы не пропало.
Перепост из ЖЖ-сообщества движения "Двери".



Встреча началась с того, что Иван сказал: «Я не буду учить вас тому, как писать пьесу в прямом смысле слова. Это невозможно — научить писать. Я поделюсь своим опытом, своими знаниями и мыслями по поводу того, что сейчас происходит с новой драмой».

О фокусе внимания и об интеграционной теории. «Пьеса — рефлексия на то, что происходит. Опыт. Спектакль — организация внимания зрителя. Самое главное тут — фокус внимания. А самая главная задача драматурга и режиссера в том, чтобы организовать внимание таким образом, чтобы обмен опытом состоялся».

И тут важно поговорить об интеграционной теории. В чем суть? Наше сознание развивается по спирали. И каждому новому витку соответствует цвет. Например, пурпурный уровень — сакральный. Уровень, когда люди только-только проявляют себя. Это магический период, когда все объясняется вмешательством высших сил. Следующий уровень — красный. Тоталитарный. Уровень эго. Период, когда мы выбираем лидера и подчиняемся ему. Дальше переходим на синий. Это уровень этнический. На этом уровне человек представляет себя в контексте семьи, в контексте нации. То есть, человек говорит: «Я русский, а вы кто? Вы американцы? О! Вы ничего не понимаете в жизни, а вот мы, русские…» и наоборот. Это синий уровень. Дальше — уровень оранжевый. Это рациональный период, когда для людей существует только то, что можно объяснить, а на первый план ставится выгода и разум. Один из самых высоких — зеленый уровень. Еще его называют плюралистический. На этом уровне находятся многие европейские страны, Америка. Это уровень, на котором правят бал свободы и так называемое демократическое мышление. Уровень, на котором человек ощущает себя как житель планеты. Это внимание к экологическим проблемам, к защите меньшинств. Венец зеленого уровня — Амстердам. Но, несмотря на то, что этот уровень находится очень высоко, есть в нем и минусы. Во-первых, люди, которые находятся на этом участке спирали, провозглашая свободу, не приемлют отказа от этой свободы. Например, американец говорит — давайте строить демократию! Восток не хочет этого делать. Значит — нате, бомбу. Потому что если вы не хотите демократии, вы уже не в нашей песочнице. Ну, и во-вторых, зеленый уровень самый опасный. В нем нет канонов, нет запретов и ориентиров. Можно все и в любых количествах. И очень легко на нем сбиться с пути и потерять себя. Ну и еще выше, за зеленым уровнем — желтый. Интеграционный. На нем человек не навязывает своей точки зрения. Он принимает все таким, как есть и уважает чужой выбор. Пытается понять, а не изменить.

Вся соль в том, что невозможно пропустить ни один виток спирали. Нельзя попасть на зеленый, минуя красный. И, когда пишешь пьесу, необходимо понимать, на каком уровне ты находишься, на каком находятся твои зрители. Потому что идеи одного уровня на другом уже не работают. Потому что для каждого уровня нужен свой фокус внимания.

[Почитать: Кен Уилбер. «Интегральная психология»]

О постановках. «Нет смысла сейчас ставить античность. Например, «Медею». Потому что, когда ее ставили, общество находилось на пурпурном уровне спирали. Они не могли осуждать Медею за то, что она убила своих детей, потому что Медея — колдунья. Потому что это ее во многом оправдывало. И люди действительно сопереживали ее трагедии. Но сейчас, в современном мире, разве можно оправдать мать, которая убила своих детей? Разве можно сделать такую женщину Героиней? А в задумке автора Медея была именно Героиней, первоначально. Сейчас можно поставить Медею только как трактовку. То есть, по сути, уже совсем другой спектакль. А античность ставить в ее первоначальном виде несерьезно».

Об искусстве. Сейчас искусство как таковое уже изжило себя. Его уже нет. Потому что раньше были критерии, по которым можно было судить, хорошо нарисована та или иная картина или плохо. Потом появились импрессионисты, потом — поп-арт… «Вы мне никогда не докажете, что картина Моне лучше, чем картина, которую нарисовал мой сын. Вы мне скажете — тут нет пропорций! Я отвечу — отлично! Я не люблю пропорции. Вы скажете — нет теней. Я отвечу — замечательно, терпеть не могу тени! Потому что нет четких материальных критериев оценки. Нет искусства. Есть концепция. И все».

В итоге мы пришли к выводу, что единственный критерий — это мотивация. Заработать денег, прославиться или что-то еще. И эта мотивация всегда видна в продукте, который создаешь.

О реализации. «Когда я пишу пьесу, я должен предложить продюсеру что-то, иначе я просто буду никому не нужен. Можно продать:
• имя;
• сюжет;
• трактовку;
• интригу;
• текст;
• решение;
• энергию.

Самое важное — я продаю трюк. Сейчас недостаточно хорошего сюжета. Нужен способ. Но, например, в России в этом никто особенно не заинтересован. Это связано с тем, что театр не находится в сфере шоу-бизнеса. Что бы ни произошло, актерам все равно платят установленную государством зарплату. Спектакль все равно идет, даже если билеты на него не распроданы. На Западе этого не пройдет. Там важнее ответить на вопрос почему? а не про что?

О моде и современном театре. Резко прошелся Вырыпаев по тому, как воспринимают и понимают сейчас многие новую драму. «Происходит примерно так. Собираются молодые люди и говорят: «Все, создаем современный театр. Будем голые ходить и материться…». Особенно в Польше сейчас популярна эта деструкция. «А спектакль, в котором никто не снял трусы — это… просто не бывает такого!..». И самое страшное, что это действительно модно. «Снял трусы, весь в краске, кричишь, дергаешься — и ты уже в Авиньоне… — разводит руками Иван. — Но так не должно быть».

Современный театр — это не голые люди и мат. Это разговор. Ди-а-лог. В котором уже не работают метафоры, в котором зритель сопереживает живому человеку. И — что важно — никто никого не пытается обмануть, не строят четвертую стену, не создают пространства в пространстве. Действие происходит здесь и сейчас. На сцене.

Оказалось, к слову, что одним из любимых драматургов Иван считает Павла Пряжко.

Об актерах. «Это самая моя большая головная боль». Важно, чтобы актеры не пытались перевоплотиться в персонажа. «Актер, он как будто передает подарок. Передает текст. От драматурга к зрителю. Актер как бы говорит: «Я — проводник. Я — руки, которыми кто-то руководит. Когда я сам пытаюсь стать этим, я перестаю передавать. Энергия зажимается. Я для того, чтобы рассказать о крике, а не для того, чтобы показать его».

О свободе. «Мы все боимся догматов. Нам неймется — лишь бы был хаос. Но! Если бы, например, разрушились догматы православной церкви, то сейчас там бы уже все развалилось, как на Западе сейчас разваливается». Там, где духовность — всегда подчинение. Там где творчество — подчинение. Потому что только в ограничении воли — свобода.

О режиссерах. «Режиссер ставит всегда, по большому счету, один бесконечный спектакль». Сейчас вообще какая-то тенденция проявилась — режиссеры не ставят пьесы, а делают их авторские трактовки. И при этом почему-то оставляют имя автора. Притом, что от автора ничего уже не осталось. Это очень безответственно со стороны режиссеров. «Я в последнее время не смотрю, как ставят мои пьесы. Боюсь, сердце не выдержит…» — грустно улыбается Иван. И рассказывает, как недавно к нему подходили восторженные режиссеры из одного театра и взахлеб рассказывали, что поставили его пьесу «своими словами». То есть прочитали текст и пересказали, как они сами это поняли. «То есть… Они фактически убили текст. Это то же самое, если бы я рассказывал своими словами о песне. Вы представьте, что я выхожу такой на сцену и говорю — я расскажу вам о песне Земфиры. Там, значит, стоит такая Земфира и поет. Ну, сначала она так тихо поет, а потом погромче. Вот. И там про любовь, как я понял…. И что? Где там Земфира? Не могу я, одним словом, смотреть, что делают режиссеры с моими пьесами. Тяжело».

Во второй день Иван прочитал свою пьесу «Иллюзии» и мы делали ее анализ.

[Почитать: Паламишев «Мастерство режиссера: Действенный анализ пьесы»].

О белорусах. «Белорусы, вы такие хорошие! Я это вам без всякого кокетства говорю. Такие вежливые, такие скромные! Очень вы мне нравитесь!»

P.S. Посмотреть:

«Тайна Келлc (The Secret of Kells)», Томм Мур
«Выход через сувенирную лавку (Exit Through the Gift Shop)», Бэнкси.

Почитать:

Паламишев А.М. «Мастерство режиссера: Действенный анализ пьесы» (1982)
Кен Уилбер. «Интегральная психология»
Павел Флоренский «ИКОНОСТАС»
Лосев «Диалектика мифа»

@темы: утро туманное, онтологические замечательности

21:26 

To the Lighthouse
Факультет международных отношений БГУ.
В лифте беседуют две пятикурсницы:
- Блииин, международник вообще самая ненужная профессия...
- Да, дизайнером и то лучше.
Задумчивая пауза.
- Я купила вот два киндера - ни в одном мышки нету!
- У тебя что, идея-фикс?
- Да. Мне нужна коллекция мышек-врачей. Я вчера, ссука, купила ПЯТЬ киндеров, а мышек у меня как было две, так и сейчас!!!

@темы: онтологические замечательности, тихий ужас

15:12 

To the Lighthouse
Неделю назад случайно попал на премьеру "Севильского цирюльника" в минской опере.
Режиссер решил устроить комедию-дель-арте (сцена на сцене, хор изображает публику в современных костюмах). Моей гоп-компании стало скучно, и они сошли с этого дела в антракте, покинув меня сидеть в последнем ряду балкона.
Когда в середине второго действия Альмамива, Розина и Фигаро вовсю пели про любоу, старичок подле меня сглотнул, аккуратно достал кулёчек, развернул бумажку и, тщательно пережевывая, употребил куриную котлетку. И хлебушком закусил. Пять человек вокруг него сидели с каменными спинами. Они, наверное не догадывались, что у нас можно слушать Россини под запах мясца с лучком.
Другой такой страны мне не найти (с) Фанайлова.

@темы: чучух-чучух, онтологические замечательности, solo

22:19 

Новости

To the Lighthouse
К нам на кафедру приедет сам У Банго!!
Я в лонг-листе у Снобов.

@музыка: Страсти по Матфею

@темы: онтологические замечательности

19:42 

Не очень-то даже и замедленного

To the Lighthouse
На остановке сидит мама с сыном. Чадо, изнемогая от жары, прикладывает ко всем местам бутылку с холодной фантой.
- Мааам...
- Что?
- А химия у меня в следующем году будет?
- Нет, химию в старшей школе проходят.
- Бедный я бедный, - вздыхает дитя.
- Почему это ты вдруг бедный?
- Ну химию же, в принципе как, сложно ведь учить?
- Ой, что там сложного, запомнил как все элементы обозначаются - и всё. Ну еще валентность там, реакции. Что к какому элементу относится, самое главное.
- Ну а вот фанта - фанта к чему относится?
- К ядам, - тут же реагирует женщина.
- Неееет... - не верит отпрыск.
- Замедленного действия!
Мальчик медленно, с достоинством открывает бутылку, делает глоток, закручивает крышечку, выдыхает и, глядя вдаль, тихо бубнит:
- Сама ты яд. Не очень-то даже и замедленного действия.

@темы: онтологические замечательности, утро туманное

00:26 

Вот так и живем)

To the Lighthouse
21:50 

Флэшмоб от Путитьки

To the Lighthouse
Путитька назвал мне ники пятерых счастливцев, ок которых мне нужно коротко рассказать. Вот они:

Mirka Nele: коллега-китаист женского пола) Учится в Берлине, любит кошек. Пишет замечательные короткие сказки, подрабатывает в библиотеке, пьет со мной чай, когда бывает в Минске.

Myagka Lapka: взрослая женщина, которая коротко, но метко пишет о своих буднях. Ее блог напоминает уютненький дамский клуб одиноких сердец, приближающихся к 30-ти. Кидалт такой.

Tosza променяла любовь к слову на любовь к мудрости (и правильно сделала). Суровый рационалист, стойкий борец, пламенный трибун, отчаянный мечтатель.

Ворониха: мохнатый зверь, дух питерских туманов, войлочный матриарх. Наводняет записи снами и метеонаблюдениями. Волшебница, одним словом.

Тонкий: Дон Кихот, отчаянно преданный своей флейте. Заметил его недавно, интересно, есть ли в его мире звуков место спутнику-барабанщику.

Кому не лень - отмечайтесь в комментариях, спрошу про ваших избранных и ПЧ.

@темы: онтологические замечательности

23:57 

To the Lighthouse
Линор сказала, что тексты чужие оценивать не умеет, потому что совсем не редактор. Но добавила, что мои тексты кажутся ей обаятельными)

@темы: фальшиво, но неритмично, онтологические замечательности, solo

22:16 

О Шмидте

To the Lighthouse


Головокружительно смешной, тонкий, ироничный, добрый и безжалостный фильм о старении, итогах, бессилии, дороге, поиске себя, Америке и оправдании "бесцельно прожитых" лет. Актеры бесподобны, Америка настолько реальна, что кажется, что экран - это окно: зажмуришься и выйдешь на растрескавшийся Route 66, чтобы пересечь ту страну, где вокзалы лет как двадцать позаколачивали, где гамбургер в любом штате бывают лишь трех видов - medium, large и king size, где хуже всего быть "неудачником". Фильм без мечты, без иллюзий. Грустная улыбка и надежда на утешение.

@темы: онтологические замечательности, чучух-чучух

23:01 

Признаки кошкости

To the Lighthouse
21:05 

Горелики

To the Lighthouse
Этот рассказик победил в литературном конкурсе журнала "Сноб". Теперь у меня есть годовая подписка)

Мой папа не любил Ленинград. От мерзкой погоды у него всегда гнили зубы. Поэтому когда СССР перестал существовать, мы перехали в тихий и родной белорусский городок, где живем и сейчас.
Мама Ленинград обожала. Она приехала туда после восьмого класса поступать в полиграфический техникум. Сначала ходила по улицам и плакала, скучала по дому, читала под одеялом про Белого Бима и снова плакала. Но потом привыкла, полюбила непогоду и радовалась, что может привозить домой торт "Северный" и водить по-выходному родителей на "Любовь и голуби" в кинотеатр, а потом провожать на вокзал.
А папа про этот город почти не говорит. Я знаю только, что он работал там машинистом, и однажды, когда он остановил тепловоз в каком-то пригородном тупике и решил отобедать жареным минтаем, налетели чайки и прямо из рук все склевали.
Папа вообще редко говорит про себя. Даже рабочий график у него для этого подходит: день-ночь-два дня дома. В основном он с поездами или спит. Один.
Маму это печалит, но она почти привыкла: когда ты родился на Украине, учился чистописанию в Венгрии, на танцы впервые пошел в БССР, сознательную молодость провел в Ленинграде, а собственного ребенка вырастил в Беларуси, трудно не научиться привыкать.
В детстве, когда меня купали, я очень боялся что маленький обмылочек, который выскользнул из родительских рук и завертелся в сливном отверстии, утонет. Я всегда спасал его. Сейчас привык этого не делать.
Но недавно папа нажарил целую тарелку гренков. Смотрю - а он ест почему-то только подгоревшие. "А мне их, гореликов, жалко" - говорит.
Вот и получается, что от мамы - любовь к Ленинграду, которого уже нет, а от папы - эта вот кротость. Ешьте, чайки, что хотите, а горелики - мои.

@темы: во мне, кофе ночером, онтологические замечательности, щастье

18:58 

Вот вам и современное искусство

To the Lighthouse


Бабушка вчера оккупировала мой ноут и засела смотреть фильмы. Пересмотрела Кулиджанова, Калатозова, Натансона. Не насытилась. "Что-нибудь еще хочу", - говорит. Я к этому времени уже изрядно хочу ноут назад и по этому поводу кручинюсь. И тут созревает план изощренной мести. Включаю "Волчка" Сигарева и со словами "немножко жутковато, конечно" выхожу из комнаты.
Ровно полтора часа из комнаты не доносилось ни звука. Честно: думал, бабушка уснула или делает маникюр. Вспомнилось, как группа девушек ее возраста восклицали, выходя на воздух из кинотеатра после "Овсянок" Федорченко: "Это же низкая культура! Как такое можно показывать!"
И тут открывается дверь, выходит бабушка и дрожащим голосом говорит: "Антоша, я всю жизнь ждала, когда же будут такие фильмы!"
Долго рассказывал ей про Сигарева и Троянову, как и где они снимали фильм, откуда взялись. Пообещал еще что-нибудь такое показать.
Так что ни мат, ни чернуха, ни артхаусность бабушке смотреть фильм не помешали. Настоящее потому что.

@музыка: Tori Amos

@темы: онтологические замечательности, чучух-чучух

23:02 

To the Lighthouse
Линор увидела в Нью-Йорке нищего с табличкой:

READ TOO MUCH.
DONE TOO LITTLE.

И сказала: "Чур, моя эпитафия!"
Я думаю, лучше открывать сеть некрополей)

@музыка: Алина Орлова

@темы: онтологические замечательности

23:15 

Спящие в Китае

To the Lighthouse


Сначала подумал, что это Никитушка: прическа, руки, бедра, стопы... Пригляделся - ан нет, китаец.

@темы: онтологические замечательности, чучух-чучух

22:22 

Они так похожи на вомбатов)

To the Lighthouse

@музыка: саундтрек из "Аватара"

@темы: онтологические замечательности

К маяку

главная