• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: любите живопиь, поэты (список заголовков)
20:50 

Аничка (Гелий Коржев «Художник»)

To the Lighthouse

«ЖС, П, ТА».
Во всех письмах последняя строчка у них была одинаковой: он ей – ЛТ, П, ТА (Люблю тебя, пока, твой Андр), она ему – ЖС, П, ТА (Живи счастливо, пока, твоя Аничка), хоть в этом письме за привычным «П» скрывалось чуть другое. Тут надо читать «прощай», так уж сложилось, что поделаешь. Дописала, стерла крошки со стола, аккуратненько листик в центр, ручку сверху. Аккуратисточка моя – так Андр часто ее называл. Что ж, Саския уходит, да здравствует Хендрикье! Ха…
Напустила в ванну воды – в теплой, говорят, не больно. Опасной бритвой, быстро, зажмурившись (вдоль предплечий, не поперек запястий – еще один секрет, не все знают). Закрыла глаза, расслабилась.
А что собственно такого? Сотни взглядов на улице за день, пока Андр рисовал ее профиль «ввиду наличия отсутствия», как выражался их сосед дядя Леня, желающих за символическую плату получить портрет в технике гризайль. Пока Андр рисовал, сидящая на газетке Аничка находила себе сотню интересных занятий: щедро крошила на асфальт дешевую булку, а потом спугивала слетевшихся голубей и считала до тех пор, пока птицы не осядут на крышах домов (чет – все будет хорошо, нечет – не все будет хорошо), представляла себя Ахматовой с портрета Альтмана (благо, данные позволяли), чем заставляла проходящих мимо грузин спотыкаться, да и попросту «опускала» чужие взгляды» (реже и реже попадались люди, не отводящие глаза в сторону). А тут ЭТИ глаза. Третий раз за всю жизнь, как оказалось.
Впервые что-то зашевелилось в Аничкином в мозгу, когда начал действовать наркоз в роддоме. Сиплый голос что-то спрашивал у анестезиолога, а серые ледяные глаза не мигая глядели в Аничкины расширенные зрачки. «Откуда-то я его знаю…» - проплыло в голове и растворилось без следа. Вечером Аничка вернулась в комнату Андра, где обнаружила дядю Леню с бутылкой плодово-ягодного. «Анька, ты! А мы тут! Присойденяйсь!» - «Спасибо, что-то неважно себя чувствую». Легла тихонько за ширму и уснула. Про аборт Андру ничего не сказала.
Через неделю Андра отчислили из академии. С последнего курса (при том, что он даже выставлялся, не Бог весть где, но все же). Пришлось идти «в народ», как тогда выражалась «богэма» (Андр сатанел от одного этого слова). «Что ж, Аничка, забудем пока нетленку, раз она не кормит, перейдем на говнецо». Сказал перед сном и зарыдал с хрипами. «Андр, спокойно. Я отцу позвоню, у него там связи какие-то, восстановишься. Фу, не дыши только перегаром в лицо…» Отец не то что за дело не взялся, даже не дослушал Аничку, швырнул с размаху трубку о стену («Талант?!! Ну и е..сь со своим талантом, раз у него мозгов не хватает!!!»). Денег потом прислал, правда.
Жить пришлось на Аничкины переводы. Спасало только то, что переводить можно было прямо на улице, пока Андр рисует. Вечером из блокнотика все на машинке перестучать начисто, утром – в бюро. Переводы плюс папины деньги хоть как-то кормили, «говнецо» доход приносило изредка. Дядя Леня махнул рукой на деньги за комнату: «Потом отдадите».
И тут эти глаза. Старик прошел мимо: серый плащ, кожаный портфель, беретик. Посмотрел на Аничку, улыбнулся, кивнул, не отвел глаза. Свернул за угол. И тут Аничка вспомнила серые глаза.
Вспомнила грязь, по которой они с мамой чавкали куда-то утром. «Мам, не хочу в садик!» - «Ну и не пойдешь». Бросила мимоходом, складывая какие-то марли в сумку. Такое быстрое согласие чуть удивило тогда Аничку. «Будем сегодня вместе». Пришли, сели в коридоре, мама волновалась, вытирала платочком мокрые ладони. «Аничка, все хорошо, все хорошо… Тихо». Аничка даже страшный запах больницы не испугал, а мама почему-то ее успокаивала. «Кофе с утра не пили? Хорошо. С ребенком нельзя!» - серые глаза. Аничка заревела на весь коридор с подвыванием. «Эдуард Семенович, мне не с кем ее оставить…» - серые глаза думают. «Ладно, пусть посидит в ординаторской».
«А мама скоро меня заберет?» Медсестры переглядываются. «Скоро, Аничка. Показать тебе капельницу?» Мама приходит только вечером, бледная. «Пойдем домой» - «Мам, где ты была так долго?» - «Она вам тут не мешала? Вы уж простите, девочки, мне не с кем ее оставить было». Девочки отвечали, что нет-нет, ребенок тихий, да и вообще ничего страшного, с кем не бывает. Во дворе больницы Аничка снова увидела Эдуарда Семеновича, уже без белого халата, с сигаретой. «Как чувствуете себя? Зря не остались. Если осложнения – звоните». И уехал на машине.

***
Дядя Леня сорвал дверь с петель, гулко матюкнулся и побежал вызывать скорую. Аничку сумели откачать. Швы через полгода зажили. Андр перестал пить и устроился в кинотеатр рисовать афиши. Аничка потом нашла свое письмо в ящике стола и сожгла в раковине. Не однажды, не однажды еще она вздрогнет от серого взгляда за дверью местного абортария. Пусть…

@музыка: Radiohead "Exit Music"

@темы: Любите живопиь, поэты, чучух-чучух

23:18 

Один день из жизни старого шведа (Жюль Бастьен-Лепаж "День всех святых")

To the Lighthouse


Эйнар Фредрикссон знал двадцать оттенков серого и восемь голубого, хотя сам, впрочем, считал эти знания бесполезными. Каждый день вот уже тридцать восемь лет подряд жена Эмилия будила его словами «Какое сегодня небо, Эйнар?», оставляла мужа думать в постели, а сама шла на кухню готовить завтрак. Эмилия привыкла все делать наощупь, так что ее слепоты иной мог и не заметить, правда, иногда старуху выдавал неточный взгляд и странные вопросы. Эмилия быстро свыклась со своей судьбой и не горевала, а вскоре начала замечать, что в темноте каждый звук и аромат приобретают большую цену, чем при свете. Эйнару все же несколько досаждал обострившийся нюх жены, и теперь старому шведу приходилось пить в меру и подальше прятать табак, запах которого Эмилия не переносила с юных лет и с усердием, достойным лучшего применения, топила, топила нычки милого мужа в Далалвене.
Эйнар неспеша оделся, вышел во двор и прополоскал горло колодезной водой. «Господин Фредрикссон!» - так громко не умел кричать никто в округе. Эйнара приветствовала глуховатая госпожа Олафссон, живущая в доме напротив. Она, видно, с рассвета сидела на скамейке у калитки Фредрикссонов. «Я слышала к вам на каникулы из Стокгольма приедут внуки?» - «О, да, Марта, как раз сегодня». – «Возьми для них яблок, Эйнар, мне все равно их девать некуда…». Марта, отворив калитку, вошла во двор и протянула Эйнару корзину. «Спасибо, Марта. Зайдешь?» - «Пожалуй, что нет, Эйнар. Привет Эмилии». Аккуратно прикрыв за собой калитку, Марта вновь села на скамейку у забора. Пожав плечами и глянув на небо, Эйнар вошел в дом.
«Сегодня цвета трехдневной отстоявшейся мыльной воды, дорогая» - сказал Эйнар, усаживаясь за стол. «Где яблоки? Я все слышала» - «В сенях, дорогая». Эмилия задумалась. «Вот что. Когда поешь, наколи дров. Пока ты будешь приводить в порядок сад, я наварю повидла на веранде. Там ведь яблок хватит?» - «Конечно».
До полудня Эйнар сгребал в кучи палую листву, а Эмилия резала на веранде яблоки. Внезапно выглянуло солнце. Эмилия сразу же почувствовала это: слепые всегда это остро ощущают. «А сейчас? Эйнар?» - «А сейчас оно голубое, как изразцы на нашей печке». Эйнар по очереди разжег четыре костра из сухих листьев и с наслаждением закурил, зная, что дым его трубки смешается с дымом костров и Эмилия ничего не учует. Накурившись всласть, Эйнар поднялся на крыльцо. «Ну как повидло?» - «Через полчасика будет готово. Все-таки у Марты лучшие яблоки если не во всей Швеции, то в Евле точно. Жаль что зубы у меня не те, чтобы есть их сырыми…». Эмилия задумчиво помешивала в кастрюле. «Эйнар, почему ты никогда не спросишь, зачем мне знать цвет неба по утрам?» Старый Фредрикссон задумался. «Иногда я понимаю, как тебе тяжело, дорогая». Эмилия обняла Эйнара: «Я всегда знала, как ты меня любишь», - незаметно для Эйнара она достала курительную трубку из кармана его пиджака и спрятала себе в фартук. «Ну, пора тебе встречать Кале и Анику. Скоро они приедут».
Когда Эйнар хлопнул калиткой, Эмилия положила трубку на стол, взяла тяжеленную кастрюлю с повидлом и восемь раз с размаху опустила ее на трубку. Собрав щепки, она бросила их в печь и горько заплакала. «Я делаю это, чтоб ты знал, как ты мне нужен, скотина…» - прошептав это, она обессилено опустилась в кресло-качалку и разрыдалась.

***
Пароход из Стокгольма задерживался. Эйнар начал было волноваться, что мороженое, купленное для Кале и Аники, растает, но опасения его оказались напрасными: у входа в порт показалось судно. Сбежав по сходням, внуки повисли на шее деда и, уверяя, что больше всего они любят подтаявшее мороженое, с удовольствием умяли пломбир в бумажных стаканчиках. До автобуса в пригород оставалось еще полчаса, поэтому большинство (в лице Кале и Аники) решило идти домой пешком. Несмотря на свой артрит, Эйнар на удивление быстро поддался воле внуков: уж слишком радовала его перспектива неспешной прогулки с ними. За целый час внуки успели рассказать Эйнару обо всем на свете, от успехов в школе до впечатлений от первой морской поездки без родителей.
Когда до дома оставалось меньше километра, Эйнара охватила тревога: вдали над домом, который пока скрывали придорожные деревья, клубился черный дым. Фредрикссон ускорил шаг, а вскоре и вовсе перешел на неуверенный бег. Ничего не понимающие дети спешили за ним.
Забор был сломан, у него толпились соседи, во дворе стоял пожарный расчет. От дома остались лишь обугленные стены: крыша ввалилась внутрь. В ушах Эйнара стучала кровь, он ничего не слышал, перед глазами все поплыло словно в тумане. Вдруг из общей суматохи проступил отчетливый вопль Марты Олафссон: «Эйнар, она задохнулась!». Марта обняла обмякшего старика и вместе с ним упала: Эйнар потерял сознание.

***
Вызванная из Стокгольма дочь занималась организацией похорон и ухаживала за Эйнаром, не оправившимся до конца после удара. Не внимая уговорам дочери, Фредрикссон все же отстоял свое право присутствовать на церемонии прощания в соборе, после которой сразу же вернулся в больницу: на кладбище его сердце бы не выдержало.
Прошло две недели. Дочери и внукам пора было возвращаться в Стокгольм. Пока сгоревший дом отстраивался, Эйнара согласилась приютить Марта, которой ухаживать за Фредрикссоном было только в радость, поскольку за восемь лет вдовства она истосковалась по общению.
Когда Эйнар выписался из больницы, он с удивлением отметил ту старательность, с которой Марта ждала его прихода: в доме был идеальный порядок, ужин состоял из трех блюд, а простыни были накрахмалены до хрустального звона. После того, как Эйнар прилег отдохнуть (доктор еще долго велел ему соблюдать постельный режим), в комнату постучала Марта. «Эйнар, можно я посижу с тобой? Мне одной скучно…» - «Конечно, Марта. Мне пока не хочется спать». Марта села у окна и выжидающе посмотрела на Эйнара. Тот не знал, с чего начать разговор. После небольшой паузы, Марта все же решила взять инициативу в свои руки: «Ты знаешь, я тут накопила денег и думала, куда же их потратить. Вот решила купить радио. С ним веселее…» Эйнар удивился, ведь Марта и раньше плохо слышала: а с годами ее глухота становилась все сильнее. Вслух своих соображений он все же не высказал. «Может послушаем?» - «О да, конечно». Как раз передавали концерт симфонической музыки. К концу второго отделения Эйнара стало клонить в сон.
«Эйнар, на что похожа эта музыка?» - непривычно громкий окрик Марты разбудил Фредрикссона. Он удивленно посмотрел на соседку и через минуту ответил: «Так дождь барабанит по крышам». Марта улыбнулась, выходя из комнаты. Жизнь продолжалась.

@темы: Любите живопиь, поэты

16:08 

Кофточка (Казимир Малевич "Цветочница")

To the Lighthouse


Алёна рвала и метала: «Да ты хоть вымыться могла и квартиру убрать? Раз в жизни? Блядь… Сергей только зашел и говорит, чего это у вас ссаньем воняет? Скотина!» Валентина Николаевна плакала, не открывая глаз, или даже не просыпаясь. Стакан бормотухи всегда вводил ее в некое пограничное между сном и явью состояние. «Где, где деньги?!!» Валентина Николаевна, не открывая глаз и рта, мычала: «В п..де… Сойди отсюда, сука». «Мама, мама! Мне нужно за сад платить! Ты же с малой не будешь сидеть! Где деньги!!!» - «Уйди, моя квартира». Алёна хлопнула дверью, на лицо матери с потолка посыпалась побелка. Грохот заставил Валентину Николаевну прийти в себя. «Иди, иди… Ты мне хлеба не купишь, а я за твоих выблядков платить… Я тебе мать, увидишь ты от меня, на чем свинья хвост носит!» Валентина Николаевна кричала, лежа на кровати среди горы грязного тряпья, и в обозримом будущем вставать не собиралась. Не то чтобы солнце пятьдесят шестой для нее весны, а даже грязь под ногтями, провонявшая одежда и пыль в волосах не смогут потревожить эту когда-то даже красивую женщину.
Всё. Всё. Алена осталась одна. А ей всего двадцать один. А дочке четыре. Лерочке четыре. Боже, боже! Ничего бы этого не было, скорее всего, если бы Алёнин отец не умер в восемьдесят восьмом, когда ей было два года. «Оставил нас…» - загадочно говорила Валентина Николаевна очередным квартирантам перед заселением. На такие сериальные словесные выкрутасы она была способна, лишь когда была трезвой. В нормальном же своем состоянии она изъяснялась прямо и недвусмысленно, хоть и всегда добродушно. Валька – так ее звали все, поскольку несмотря на свое отекшее лицо и хромую ногу – результат неправильно сросшейся кости после перелома – она старалась если не выглядеть на свои пятьдесят шесть, то хоть чувствовать себя в своем возрасте, потому и просила всех не обращаться к ней по отчеству. Вальку все любили. Она, в отличие от своей мегеры-дочери, слова плохого никому не сказала. Как муж помер, так и вдовствовала уже одиннадцатый год. Запила, а как тут не запить, когда дочка совсем по рукам пошла? Ей школу кончать, а она с пузом. Пишет с ошибками, кто отец ребенка – «х..й проссышь» (она сама так в школе говорила). Когда Алёнка разродилась, Валя сидела с малышкой, всё жалуясь соседям, что мужики в ее роду перевелись – все бабы да бабы. «А мужики сейчас что? Яйца в кучку – х..й в карман! Эх!» - так лихо высказывалась у подъезда Валька и со смаком закуривала свой «Беломор» под шумное одобрение соседок. Когда из-за угла показывалась Алёна (Ее взяли на работу в магазин без образования – большая удача), Валя тихо бросала: «Привет, пенсионерия!» и поднималась домой, где уже изревелась от одиночества Лерка.
Алёна жила, ведя бой по всем фронтам. Работа вроде бы нашлась, правда, не без блата. Леру определили в детсад, там хоть дети чистенькие и кормят. На личном фронте брезжил Сергей с квартирой. Мать все всегда портила. Даже пятидесятипятилетие свое закончила скандалом, разогнав всех родственников, среди которых было много вменяемых. А что возьмешь с нее, когда весь мозг уже проспиртован? А сколько было надежды, что дядя Лёня, увидев чистую сестру в велюровой двойке, ни разу не надёванной, хоть денег даст или от квартирантов поможет избавиться, за которых Валентина Николаевна стояла горой, как солдат за Брестскую крепость. В глубине души Валька все понимала правильно: кому она будет нужна без денег? В последнее время от осознания этого ей становилось только хуже. Алёна заглядывала в комнату раз в месяц, чтобы поорать и не получить денег, а Валентина Николаевна пила больше. Ну вот, теперь и Сергей этот Алёну кинул, да и сама Алёна съехала.
Поплакав с часа три, и начиная входить уже в стадию сурового протрезвления, Валентина Николаевна спустилась на лифте во двор. «Валька, никак Алёна съехала?» - «Съехала, еще прибежит. Денег моих ей надо. Как была блядь, так и осталась. Я, главное, купила вчера банку лака, у квартирантов моих хотела стол подправить, так представляете – стибрила! И портреты мои и мужа покойного свезла! Я с нее еще спрошу» - говорила Валька пенсионерии, разминая любимый «Беломор».
А Алёна в это время стояла во дворе Сергея, который работал допоздна, потому бояться было нечего. Посадив Лерочку на качели, Алёна открыла банку с лаком, и вылила всё на машину Сергея. А потом минут десять протыкала «Ауди» отверткой. Потом поймала такси, села на заднее сидение, назвала первый пришедший в голову адрес и поехала. «Мама! Покажи патахафию!» - это Лерочка просила, чтоб Алёна показала бабкин портрет, на котором та еще была молодой, улыбалась и держала в руках букетик фиалок. И так светились на фотографии Валькины глаза, столько в них было надежды, так чудно шла ей синяя кофточка-ангорка, больше ни разу не одетая Валей в жизни, кроме как для этой фотографии. «Лерочка, хочешь булки?» - «Да!»
Так и ехали они вдвоем, мать и дочь: в руках девочки была наклеенная на картон неумело расцвеченная ретушером черно-белая фотография, а Алёна ела булку, и к горлу ее подступал ком, потому что из дому кроме прочего, она унесла еще и синюю кофточку, которая пахла мамой – единственной, нежной, родной. Этот запах она чудом помнила, хоть кофточка была ношена еще до Алёниного рождения. В надежде когда-нибудь вздохнуть свободно, они ехали в такси неизвестно куда, прекрасно зная и то, что расплатиться с водителем они не смогут, и то, что вздохнуть им свободно не даст ничто: ни фотография, ни кофточка, ни низкое небо, придавившее вечером весь город к земле своими чугунными беспросветными облаками. Никогда.

@темы: Любите живопиь, поэты

12:09 

Леокадия я (Владимир Любаров "Девушка-клумба")

To the Lighthouse


Я, как дура, значит, сижу накрашенная, угрохала на завивку черт знает сколько, ребенка буду до конца месяца геркулесом кормить. И знаешь, что-то мне внутри как будто подсказывает: опять, опять пролетишь, не надейся даже. Жду, жду. Тут вдруг чувствую: завивка потиху раскручиваться стала. Ну думаю, вот, вот оно мое счастье: раз в жизни прическу как у людей сделала, и та, сволочь, не держится… Уже реву практически, тушь вот-вот потечет, и что-то вдруг в по двери с той стороны так тихонько шкряб-шкряб… Я сначала не поняла, сижу дальше. Чувствую прямо, как водка стынет. Ну, думаю уже, раз и этот козел, то хоть мать с ребенком шпротов поедят не на праздник. А то она меня уже буквально изводит, говорит ребенку жидкое нужно, а то он у тебя не какает, угробишь кишечник молодому организму. Сижу, уже совсем никакая, и вдруг бац! Валя, я чуть не упала – дверь распахивается и входит он. С тремя герберами и бутылкой. Говорит, Алевтина, извините за опоздание, вы в жизни еще прекрасней. Я говорю, Леокадия я, можно Леля, а он – не это главное. А сам весь взмок, топчется. Я ему, раздевайтесь, проходите. И тут он из кармана достает вешалку из проволоки, складную, расправляет, значит, аккуратненько так, и пальто на гвоздь цепляет. Я, говорит, культуру уважаю. У меня все внутри похолодело: ножи-то я не положила, думала, он нормальный! А он так уже глазом из-под очков зырк-зырк по столу! Я говорю, может головной убор сымите, все ж помещение, как-никак. А он мне так обиженно-обиженно так, шепотом: «Пожалуйста!» А под шляпой у него лысая башка! Он, значит шляпу мне протянул, я все как надо, на полку ее аккуратно положила. Сам он к зеркалу подошел, достал из пиджака красный гребень и три волосины свои на затылке степенно так пригладил. Повернулся ко мне, молчит. Топчется. Прекрасная, говорит, комната у вас, Алевтина. Я ему, Леокадия я, обои сама клеила, а мебель еще от мамы. Он, паразит, с надеждой, такой: покойной? Я говорю, нет, мама жива и, слава Богу, здорова. Некоторые в ее возрасте уже по четыре инфаркта имеют, а она все магазины пешком обходит три раза в неделю. Он такой, ну-ну. Я говорю, присаживайтесь к столу, я пока букет в вазу поставлю. А ваза у меня одна, тоже мамина, богемского стекла. На литра четыре. Эти три герберы, естественно, в этой вазе ни к селу ни к городу. Ну я, как могла уже, распушила, и в центр стола поставила. А он так опять на меня молча посмотрел и отвернулся. Я ему говорю, попробуйте, мол, салат, это особый рецепт, с грецким орехом. А он мне, знаете, у меня на грецкий орех аллергия, я, пожалуй, отведаю мясца. Валя, меня как дерьмом облили. Я над этим салатом три часа вытанцовывала. Ладно, думаю, сама съем. Что пить будете, спрашиваю, вина? А он так посмотрел в угол и говорит, я, пожалуй, водочки. И наливает. От такой наглости я аж не нашлась что сказать. Пришел, значит с бутылкой чернил, а сам мою водку пьет. Хороша, говорит, и ртом так, мол, эксперт. Видно, что для себя делана, говорит. Ну, я ему говорю, на здоровье. А он пьет и по сторонам смотрит. Говорит, что-то у вас библиотека небогатая. А я ему, пользуюсь городской номер шесть, чтобы в своих скромных условиях не загромождать пространство. Ребенку скоро в школу, ей простор нужен. Он брови так поднял поверх очков, головой покачал и говорит такой, м-да… взрослая дочь, взрослая дочь… А сам уже от трех рюмок осоловелый весь. Я говорю, да, в наше время одинокой женщине тяжело без жилплощади, женщине ведь необходима ласка… Валя, ну правильно ведь я сказала? Ну, и, главное, смотрю на него как Гурченко, с поволокой такой экстравагантной, а он на меня вытаращился и говорит, это вы верно подметили: ласка, лас-ка. И ни с того ни с сего как заревет! Валя, инфаркт сердца! Руки трясутся, я его успокаиваю, говорю, может вам валерьяночки накапать, а он мне, Леля-Леля, я ведь кто? Ну кто, я спрашиваю. Говорит, я, Леля, сволочь и свинота. Я ему, ну что же с вами такое, вы в письмах такой спокойный всегда были, такой весь обстоятельный, с душой. А он все всхлипывает, всхлипывает, мямлит, мямлит. Я уже потихоньку со стола убираю и параллельно его успокаиваю. Посуду вымыла, прихожу с кухни, а он сидит, в пол смотрит. Ну я подошла к нему сзади, руки на плечи положила. Он аж вздрогнул. Говорит, Алевтина, я выйду на секунду. Испугался. Я говорю, пожалуйста, направо по коридору, Леокадия я. А сама в спальню. Сняла аккуратно платье, напялила пенюар твой, жду. Он что-то в коридоре потоптался, потоптался, а потом входная дверь – шварк! Я глядь в окно, а он драпает! Тут я, Валя и разревелась, встала на табуретку и заорала ему в форточку на весь двор: сука ты, Степан Филимоныч! Задернула шторы и так и пролежала до утра. Утром мать ребенка привела, спрашивает, ну как? А я что? Говорю, мама, как обычно. Она на меня посмотрела, хлопнула дверью и ушла. Я ребенка накормила, в сад отвела. Теперь думаю, может опять объявление дать? Только ведь вот что, Валя, чернила-то свои он, представляешь, с собой унес! Что за жизнь…

@темы: Любите живопиь, поэты

13:56 

And, Be Good (Bill Stoneham, “The Hands Resist Him”)

To the Lighthouse


Стоило ей прикрыть за собой дверь, бросив напоследок с неистребимым техасским акцентом, доставшимся от матери, свое «Dad, be good», как он, четвертую неделю лежащий неподвижно в стерильном параллелепипеде, мучимый сгущенным кондиционируемым воздухом, который несмотря ни на какие помывки удерживал белесый запах его старого парафинового тела, вдруг вспомнил все.
Как новенькая медсестра, совсем девочка, разговаривала с ним, пока меняла капельницу, постоянно обращаясь по имени, что очень раздражало, причем с каждым днем эти разговоры все менее учитывали присутствие немого собеседника и перерастали в трансляцию мыслей о самой себе на частоте человеческого голоса. Один раз, когда от осознания внутреннего усилия показалось, что вот-вот получится произнести, громко и четко: «Я не психоаналитик. Выйдите вон и пришлите кого-нибудь другого», она, меняя цветы в вазе, задела локтем куклу. Та бумкнула затылком по линолеуму и пластмассовые глаза закатились под койку, медсестра долго там с извиняющимся кряхтением ползала, но один глаз так и не нашла, так что пришлось посадить куклу на подоконник так, а глаз положить в лишнюю мензурку из-под лекарств. Почти выйдя уже из палаты, она вернулась, положила руку на его сухой лоб и сказала как будто с чистым лондонским выговором: «Beg your pardon. I’ll work something out». Это ли она сказала, да и вообще, не ушла ли молча?
Впрочем, ему было уже все равно, ведь это дочкино «Dad, be good» сделало свое дело, и отдельная палата бостонской больницы съежилась до размеров небольшой детской, поверх голубой краски на стенах проступили песочные ирисы, прикроватный столик отъехал к стене и разросся до размеров внушительного соснового серванта, под которым, естественно, жила самая дурная нечисть (так всегда говорила Бетти), так что нечего под ним протирать пыль коленями, Бетти же потом и стирать. И незачем так расстраиваться, ты же не девчонка, Уильям, потерпи. Я схожу к Айронсу, он механик, работал на фабрике игрушек, что-нибудь придумает. И что это вообще такое, стоит куклу немного уронить, как глаза выпадают. Не плачь, не плачь, жук. Новые глаза будут лучше, не разобьются. Помнишь, что мама сказала утром? Пусть кукла пока посидит так, смотри какая красивая, правда? И руки и ноги, все как настоящее. А я скоро приду. Не бойся, I’ll work something out. Поспи еще.
Спать, естественно, никто не собирался, досыпать было совсем нечего. На новую куклу было лучше не смотреть: она и так была не самым лучшим подарком, а теперь, без глаз, выглядела совсем жутко. Билл задрал ногу и стал рассматривать тень на обоях (если вытянуть носок, растопырить пальцы и повернуть немного вправо, подошвой к стене, становилось похоже на ненавистный красный шарф, который кусался, а если расслабить, а потом что есть силы выгнуть коленку в обратную сторону, то получалась турецкая сабля). В доме было тихо, мама на работе, папа еще не приехал, а Бетти пошла к Айронсу, только часы в гостиной громко тикали. Билл задрал вторую ногу и попытался изобразить ножницы, но не вышло, и он расхохотался, представив физиономию Бетти, если бы она вдруг зашла. Интересно, долго она еще будет ходить там? Уже, наверное, полчаса ходит.
В комнате кто-то тихо задышал. «Бетти, это ты?». Никто не ответил. Странно, она же вроде как ушла. Наверное, показалось. Билл накрыл голову одеялом. Так звуки совсем пропали, только кровь стучала в ушах. Нет, кто-то есть. Кто-то смотрит. Билл вскочил с кровати и резко обернулся. «Бетти, я маме расскажу». Никого нет, только кукла без глаз на подоконнике. А под пластмассовой рукой синий пугач. И снова тикают часы. Билл степенно отвернулся, сел на кровать и стал натягивать носки. Самое трудное – позорно не закричать, не выдать себя. Спокойно. Ничего страшного. Сейчас надену футболку и шорты, как будто ничего не случилось. И встану. И выйду из комнаты. Но я же потерял пугач еще в феврале! Тихо. Вот я берусь за дверную ручку.
«Молчать» - пластмассовое дуло уперлось в затылок. «Вниз, вокруг дома». Кукла так ласково шептала, что шестилетнему Биллу еще было не с чем сравнивать. В горле пересохло, в животе холодно, ноги как ватные. «Я жду» («Я шту»). «Туда нельзя,» - нет, это не Билл говорил, а какая-то чужая пискля, – «там обрыв и речка». Дуло сильнее нажало на затылок. Раздался странный шипящий звук, это она так хихикнула. И тут, против воли, ноги сами пошли – раз, два, три шага, поворот, четыре, пять, шесть, лестница, семь, восемь, девять, скрипнула ступенька… Билл, открывая дверь во двор, уже было подумал, что все почудилось и хотел обернуться, но пугач еще сильнее врезался в затылок, а под коленки сильно ударили – Билл присел. Через забор было видно, как мистер Корнфилд стрижет траву на газоне. Приглушив косилку, он крикнул: «Как жизнь молодая? С днем рожденья!». «Не вздумай…». «Спасибо…». Комок подступил к горлу, по щекам пробежала слеза. Но Корнфилд уже скрылся за кустами под тарахтение косилки.
Обойдя дом с торца, Билл поближе подобрался к стене: если оступиться – мигом свернешь себе шею, а внизу – узкая глубокая речка с проворным течением, а плавать Билл не умел. Через десять шагов, когда он уже вовсю ревел, сзади прошипело: «Стоп. Налево». Билл от удивления перестал плакать. Налево была стена дома. Он послушно повернулся и прижался носом к стеклу. Странно, он не раз здесь играл, несмотря на запреты, но никакого окна не помнил. С другой стороны, в окно ничего не было видно. Хотя понятно. Это окно у папы в кабинете. Точно. Заставлено книжным шкафом, чтобы можно было проявлять фотографии. Вздохнул. «Что дальше?» Она снова хихикнула. «Ну что, что… Вперед». Стекло вдруг обмякло, а чернота отступила и стала объемной. Где-то вдалеке, зажглась и стала расти точка. Через секунду Билл понял, что это луна, только какая-то странная: рожки серпа были направлены вверх, как будто мальчик смотрел на нее с невозможного для землянина ракурса, так что нельзя было определить, растет она или убывает. Стекло то ли растворилось совсем в темном воздухе, то ли ушло назад – это было непонятно, однако Билл смог сделать первый шаг в пустоту.
Это было неожиданно приятно. Жара осталась позади, здесь его встретил прохладный ветерок, пахнущий свежими страницами и немного миндальным орехом. «Нравится?» Шепот уже ничем не угрожал. Билл несмело ответил: «Да». Внезапно кто-то потянул его за ногу, потом еще кто-то, все сильнее и сильнее. Из темноты стали появляться руки, много рук – детские, женские, мужские. Все они стали хвататься за Билла и с неимоверной силой тянуть назад. Уже было трудно дышать, а от боли застучало в висках, Билл закричал, закричал что есть силы, и руки, преодолев магнетизм далекого небесного тела, справились со своей задачей – на мальчика навалился полуденный безветренный зной, отчетливо пахнущий грозой. Билл часто дышал, стоя у кирпичной кладки задней стены дома, держа в руках синий пугач, а в голове звучала фраза «And, be good…», брошенная матерью перед уходом на работу, сопровожденная тем проницательным взглядом, который бросают случайно, но словно в последний раз, который все равно забудется, но придет, обязательно придет через шестьдесят лет в другой город по ту сторону океана, но, как и тогда, по большому счету, ничего не изменит, а заставит только очнуться. Остался вопрос: что такое очнуться, ведь как это – be good – стало наконец понятно.

@темы: Любите живопиь, поэты

13:33 

Песня идущего домой (Николае Григореску "Турецкие пленные")

To the Lighthouse


Здоровенько, Тимоха! Пишу тебе я, если не можешь догнать «кто это?» прочитай на конверте. Получил твоё письмо и аж офигел! Неожидал вообще, поднял ты мне настроение!!!
Ну что начну рассказывать о себе только сразу предупреждаю что много писать не буду.
Начнем с того за что меня посадили (Таня тебе наверное рассказывала, но явно не всё). Началось это 16 апреля сего года, я просыпаюсь на Химии (немного бухой) и думаю что здесь (на Химии) нечего делать, короче надо домой ехать. Беру с собой еще одного чувака (будущий подельник) и мы с ним вдвоем как-бы пошли в поликлинику, само собой не в какую поликлинику мы не попали, трохи подвыпивши я предложил ему в Минск поехать (один бы не поехал), а он взял и согласился. Мы короче берем мотор и едем в Минск по пути берем с собой еще одного попутчика, он нас пригласил к себе в гости (сам он ехал из Москвы, был на заработках) в г. Чашники. Приезжаем мы к нему, отпускаем такси и он нас кидает, короче мы остались вдвоем хер знает где, деньги, тоже практически уже к тому времени кончились рублей сорок где-то остовалось, решили короче на трассу идти, но тут по пути мой подел познакомился с какой-то бабой (или мужиком, я до сих пор не понял кто это), ну и начал на уши ей вешать, она берет нас и заводит к своему дядьке домой, на ночлег. Взяли с собой пару пузырей, пол ночи пили, на утро проснулись, опять бухими, денег уже ваще нифига нету, а домой-то надо ехать и тут мне на глаза попалась бензопила, я короче бужу того мужика и прошу у него пилу «дров соседке попилить» и прикинь он мне её дал, в то время когда я разговаривал с хозяином пилы мой подельник с соседней комнаты выносит DVD, во жук! Пилу я продал почти сразу же как вышли из дома, за восемдесят тысяч. Деньги на руках и мы сразу в магаз, подельник подпивший начинает чудить в магазине и его забирает участковый, он оказался вдруг рядом. Я короче от туда сваливаю ещё с одним чуваком (в месте пили), на руках у меня остается DVD, хлопец тот говорит «Давай я у тебя куплю его», и мы идем к нему домой, DVD оказался не рабочим и пошли мы с ним дальше пить. У меня в телефоне села батарейка, я чё делаю: беру у него телефон и смотрю точнее уже думаю за сколько я его продам, выдаю ему по роговому отсеку и сваливаю с телефоном. Не не тут-то было оказывается этот город стоит в чистом поле и ты прикинь бежащего масяню по этому полю когда за ним на «Ниве» едут, угарел-бы от смеха! Короче меня ловят и везут в милицию, но я этого уже не помню, с утра следователь пришел и у меня получилось ст.206 ч.2 и ст.209 ч.2, вот такая грустная история, а у поделы получилось ст.209 ч.2, но он походу хорошо сработался со следователем и ему вообще нифига не дали, а мне как ты уже наверное знаешь дали 3 года л/с. Ну я думаю, что отсижу где-то половину срока, по крайней мере хотелось бы. Сюда на лагерь меня в сентябре привезли, так что получается я уже здесь почти 3 месяца ну и уже привык наверное, сам точно не знаю, знаю только одно что здесь вообще нефиг делать, скучно до одурения! Ты прикинь тут гайки закрутили наверное почти до конца, здесь утром на зарядку всех выгоняют, на промку 100% выход, даже койки надо застилать по-белому. А говорят здесь была самая бухая зона, а щас наоборот самая трезвая. Тут вообще нифига нету, даже домой позвонить тебе понадобится ув. причина, и в секторах тут телефонов нету, тут вообще на почти 2000 человек стоит всего 4 телефона, во как! Кормежка ну ты сам знаешь какая, а в отоварке я могу потратить только 35 тысяч в месяц, а на эти деньги я могу купить только предметы первой необходимости, даже чаю не продают не говоря об остальном. Сижу короче на голяке всё поканчалось, хотя в принципе не чего и небыло. Если есть желание можешь бондяк заслать с сигарами (не на меня). Я уже здесь успел на больничке полежать, там классно было, делать не надо нифига, а так каждый день я с 7.00 и до 18.30 на работе, поддоны делаю. Мои уже вроде совсем скоро должны приехать на краткую, вот сижу и жду их, а так в принципе тут нормально, одним словом «общий режим». Кто был на «общем» тот в цирке смеяться не будет.:). Очень домой хочется вот вылезу отсюда, пойдем и нажремся с тобой в сопли. Кстати Тимоха у меня дело к тебе дело будет, главное дождись меня, ни куда не лезь, понял? Контингент здесь конечно суперский, половина химиков, каждый готов тебя вкинуть, кругом одна краснота.
Ну я наверное буду заканчивать, к тебе будет еще одна просьба пришли мне адресов каких-нибуть заочниц, и Таньке моей не говори что я здесь написал, говори что все в норме, ну ты понял?
Ну всё давай я тебе тоже жму 5-ть, пиши почаще не забывай.
С иск. ар. ув.!
P.S. Ты Тимоха Танюху там подгони, чтоб скорей ехала. Андрею и маме твоей привет передавай, ну и всем кого я знаю, всё до скорой встречи.

@темы: Любите живопиь, поэты

14:49 

Контейнер (Диана Арбюс "Женщина с сигаретой")

To the Lighthouse
Рассказ в шорт-листе. Голосуйте за него здесь.



Конкурсный текст для Сноба

Пепельницы нет, что такое. Иногда внутри кто-то уже ест, но чаще я первая – сажусь у стойки и жду свой кофе, окруженная лесом из мебельных ножек. Хозяйка быстро всё приносит: знает, что я редко пропускаю.
Готовят здесь неплохо, но омлет быстро опадает, тосты слегка пересушены, не люблю так. Джем магазинный. А кофеварка что надо: пенка не шапкой, а с проталинками. Дома так не бывает. Там, глядя в полную чашку, можно красить ресницы, а потом пить, не отводя глаз от затихшего гейзерного восьмигранника, потому что иначе теряется ощутимая доля удовольствия: кофе из «Бьялетти», прямо скажем, горьковат.
Поэтому, отпив наперсточек, выливаю остальное в термос мужа (мальчикам – чай с мятой), раскладываю по контейнерам бутерброды, накрываю на стол. Они приходят с умытыми лицами, шлепая по полу босыми ногами. Я становлюсь у окна и смотрю, как всё съедается. Мы по очереди уговариваем мальчиков живо и радостно отнестись к каше. Те по очереди просят, чтобы мы прекратили опыты над людьми. Через двадцать минут целуемся, и внизу хлопает дверь подъезда.
Зов полной раковины я оставляю без внимания, одеваюсь и спускаюсь сюда. Когда дети пошли в первый класс, я стала выходить по утрам, вновь закурила, тайком. Скоро заметила, что на ходу сложнее рассредоточиться: мысли сами организовывались в путешествие и вновь лезли в голову при повторении маршрута. Стала захаживать в кофейню, пристрастилась к эспрессо, в котором себя не видно. В сочетании с сигаретой он давал тот самый чуковский «спуск под воду».
Но было отличие. От воды не веяло речной темнотой, сквозь соленую прохладу пахло солнцем, свободным от гранитных берегов, под стопами проседал мелкий песок. Когда на дне чашки оставался осадок, я возвращалась: тень моего дома отступала в сторону, затылка сквозь витрину касалось солнце. Я уходила под акацию читать кого-нибудь, Лидию Корнеевну или Панову, например.
Когда тень стрелкой переползала на пару метров, я поднималась, мыла посуду, и уже из окна видела, как силуэт башни медленно утирает площадь, миновав акацию. Потом готовила обед, забирала сыновей из школы. Они первым делом сами мыли пустые контейнеры из-под завтраков, потом убегали гулять.
Вот и сигарета закончилась. Где там эта бумажка? Где ты? Гори в пепельнице. Как можно было подсунуть это, целуя на прощание? И посмотрел, как обычно. Он знает про меня, что я из окна каждый день смотрю, как смерть идёт за нами по земле тенью от родного дома. Я сама мою за ним посуду и знаю, что со скорбью он питается от этой земли, по которой крадется смерть, и будет питаться так во все дни жизни своей. Но сегодня вечером не вымыть мне контейнера.
Расплатившись, я опустила ноги на пол. Каблуки утонули в пахучем иле.
запись создана: 19.08.2011 в 00:52

@темы: Любите живопиь, поэты

23:26 

Те Нин "Вечность - это сколько?"

To the Lighthouse
Те Нин - председатель Союза писателей КНР. До нее эта должность была почетной, ее предшественники - аксакалы китайской литературы Мао Дунь и Ба Цзинь (сравнимы с нашими Фадеевым и Шолоховым). Те Нин вышла из поколения подростков, прошедших обязательное "перевоспитание беднейшим крестьянством". По сравнению с великими революционерами, она всего лишь хрупкая девочка, пытающаяся наладить издательское дело в стране с миллиардным населением и в перерывах между конференциями, поездками и встречами пишущая прозу, поэтизирующую повседневность.



Вы жили когда-нибудь в пекинских переулках? Может быть, когда были ребенком? Может, вы еще помните тех веселых, болтливых, чуть бестолковых девочек, что были оттуда родом?
Я жила в пекинском переулке, я была ребенком хутуна* . Я всегда помню тех веселых, болтливых, чуть бестолковых девочек. Я часто думаю: не будь их – смогли бы хутуны называться хутунами? А Пекин – Пекином? Мои слова вызовут у вас недовольство: «Что-что?» - непременно скажете вы. Да, нынешний Пекин** уже не станет прежним – таким сдержанным и невозмутимым, благородным и покладистым. Он освоил науку объятий, пылких, правдивых и притворных. В его душе живет теперь так много непекинцев. Чуть шепелявое, воркующее, проворное и звонкое наречие бедных улиц Пекина давно никому не нравится: в переулках больше нет тех девочек, что говорили на нем. Их волосы чисты, одеваются они просто (но не бедно), душа их открыта, мелочных среди них мало, поэтому многим кажется, что этих девушек легко обмануть. Прошло более двадцати лет, и всякий раз, когда я бываю в Пекине и вижу где-нибудь молодых девушек, я всегда с уверенностью могу сказать, они выросли в хутуне. Если представить, что Пекин – листок дерева, то переулки – частые, извилистые прожилки на нем. Посмотришь такой листок на просвет – и увидишь, как он кристально прозрачен, потому что в его прожилках – те девушки, они – сок города. Переулки выводят их в Пекин, и девушки становятся чистым узором на душе города, придают его облику лоск, наполняют город теплотой и истинной чувственностью. Благодаря этому, я навсегда останусь верной поклонницей Пекина, пусть даже пройдет сто лет.
Став взрослой, я покинула Пекин, теперь я живу и работаю в городе Б, но каждый год нахожу возможность вернуться в родные места. Здесь я навещаю авторов, пишущих для детей, ищу интересные рукописи для моего издательства детской литературы. Еще встречаюсь с родственниками, чаще всего с двоюродной сестрой Бай Дасин. Она часто рассказывает мне о своих делах, просит помочь советом, но потом всегда отвергает мои предложения. Иногда она кажется неисправимой, но мы все равно часто встречаемся. И кто назначил меня ее старшей сестрой?
Сейчас июльский вечер, я сижу в такси, за окном туманно и накрапывает дождик. Я условилась встретиться с Бай Дасин возле универмага «Шиду» на улице Ванфуцзин, это совсем недалеко от отеля «Керрен». Окончив университет, она устроилась в четырехзвездочный «Керрен» профсоюзным работником, а потом стала менеджером отдела продаж. Один раз я сказала ей: «А неплохо: раз – и уже в руководстве отдела продаж!» Вздохнув, сестра ответила: «Куда там! У нас в отделе все менеджеры. Только начальник у нас руководит, только он». «Бай Дасин, менеджер отдела продаж отеля «Керрен», - хоть эти слова и напечатаны на визитке, я поняла, что они – всего лишь преувеличение.
Такси остановилось у западных ворот Базара фонарей, дальше была пробка. Захлопнув дверь машины, я поняла, что дождь усилился и я стою как раз в начале маленького переулка, у моих ног две ступеньки из серого камня. Посмотрев наверх, я увидела старый черепичный навес. Раньше под ним была калитка, сейчас проем намертво заложен кирпичом, будто человек повернулся к тебе спиной. Я встала на ступеньки под навес, словно пережидая дождь. Наверное, это было неважно, я только хотела постоять здесь немного. Став на эти ступени, я отчетливее, чем когда-либо, поняла, что вернулась в Пекин. По выщербленным ступеням под ногами, повернувшемуся спиной ко мне незнакомому дверному проему, навесу из старой, но целой черепицы над головой я узнала Пекин, поняла, что стою на родной земле, осознала, где я сейчас. Ни универмаг «Шиду», ни гостиница «Тяньлунь Ванчао», ни новый рынок «Дунань», ни торговый центр «Лафайет», ни «Раймонд» не заставят меня так почувствовать Пекин,как две старые каменные ступеньки, скрытые в начале переулка. Только они способны пробудить во мне мимолетные, но отчетливые воспоминания – как, например, сейчас – о холодном.
Раньше, двадцать лет назад, мы с Бай Дасин летними вечерами брали термос и шли по наказу бабушки в лавку у южного выхода из хутуна покупать холодную газировку. Наш хутун назывался Фума, у северных ворот была продуктовый магазин, где продавали сладости, консервы, масло, соль, соевый соус, уксус, мясные и соевые полуфабрикаты, свежее мясо и рыбу. У входа магазин продавались овощи, которые хозяин выкладывал на стеллаж из светло-желтых бамбуковых реек и оставлял так на ночь, не боясь, что товар украдут. Зачем воровать? Разве овощи нужны кому-то ночью? Если понадобятся продукты, магазин чуть свет откроется – тогда-то и можно будет всё купить. А у южных ворот хутуна был магазинчик, о котором говорю я. Если мы шли в один из них, мы обычно говорили, что идем к северным или южным воротам.
Лавка у южных ворот на самом деле была маленьким ресторанчиком с высоким крыльцом в четыре или пять ступеней. Я часто думала, что если нужно так высоко забираться, чтобы купить что-то, то покупка обязательно будет драгоценной. Там не торговали обычными продуктами, а продавали вино, рубец, чищеный арахис и свиные пятаки, а летом еще и эскимо, фруктовый лёд, газировку. В магазине стояли два круглых стола, накрытых жесткой, растрескавшейся, как сухая кожа, клеенкой. За столами всегда сидели старики и запивали арахис или рубец вином. Мне кажется, что я полюбила есть рубец именно в этом магазинчике у южных ворот.
Вы знаете, когда рубец самый ароматный? В момент, когда продавец, положив мясо на разделочную доску, виртуозно нарезает его на мелкие ломтики. От прикосновения острого ножа нежный аромат со звуком «пух-х-х» выходит из мяса и заполняет собой весь магазин. В это время я стою у прилавка и, вдыхая этот запах, твердо верю, что рубец – самое ароматное мясо в мире. И только когда продавец спрашивает, что мы хотим купить, я прихожу в себя.
«Дайте нам газировки!» - в те годы пекинские дети перед тем, как купить что-то, говорили не «Мне нужно…», а «Дайте мне…». «Дайте нам газировки!» - «Холодной или нет?» - «Дайте холодной! Холодной земляничной газировки!» - мы с Бай Дасин говорили хором и протягивали продавцу термос.
Придя в себя после аромата рубца, я тотчас понимала, что еще больше мне хочется ледяной земляничной газировки. Рядом с прилавком, на котором разделывали мясо, стоял белый холодильник – ящик, полный настоящего льда. В тот момент, когда продавец поднимал крышку холодильника, мы быстро подбегали к ящику. Ох, клубы холодного воздуха разлетались повсюду, словно маленькими кулачками ударяя нас по лицу. Лед был расколот на большие куски, бутылки с красным напитком торчали во все стороны.
Продавец наполнял наш термос газировкой, и мы с Бай Дасин, едва ступив на крыльцо лавки, нетерпеливо откручивали крышку. Обычно я делала первый глоток, хоть и была младше. Потом вы сможете заметить, что Бай Дасин уступает всем, неважно, людям старшего поколения или двоюродной сестре. Без лишних церемоний я отпивала первый глоток. Я совсем не помню, как ледяная газировка вливалась в мой рот, перекатывалась по языку, соскальзывала в пищевод и оказывалась в желудке. Помню только, что от холодного напитка кожа на голове внезапно съёживалась, будто тысячи стальных иголочек резко вонзались в мои виски. Мои замерзшие глазницы потихоньку отогревались, больно-больно! Ох, вот это холод! Вот это мороз!

Примечания:
* Хутун - тип средневековой китайской городской застройки, когда группы домов строились одна возле другой, образуя узкую улицу или аллею.
** В оригинальном тексте для автора Пекин - женского рода.

©2012 Антон Грамович, перевод.

@темы: Любите живопиь, поэты

00:43 

Ман Кэ "Умерший день"

To the Lighthouse


Я шел с тобой одной дорогой,
Я на тебя смотрел бесстрастно,
Потом я умер на дороге.
Почти как ты, я ощутил,
Как твердь сбежала из-под ног,
И, кажется, я стал тогда тобой,
Упав в глубины липкой бездны.
Я закричал - крик был пустым,
Превозмогая муки, я боролся,
Боролся из последних сил, но тщетно.
Тогда я пуще замолчал и задохнулся.
Как ты, я никакого шрама не оставил.
Лишь в миг предсмертный сердце
Невольно заняла грядущего тревога.

Оригинал
Об авторе (англ.)

@музыка: Tori Amos - Midwinter graces

@темы: Любите живопиь, поэты

К маяку

главная