• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: температура (список заголовков)
21:28 

И еще о стихах

To the Lighthouse
Однажды в августе у меня была ужас какая температура. Наслушавшись Воденникова и начитавшись Толстого я произвел на свет два перла:

Сотней Наташ Ростовых
Натужусь и прыгну.
Не в небо, не в луну, не в ночь.
Мне б пролететь
Туманным розовым утром
Над сонной прохладой леса,
Глядя вниз,
Светло печалясь
И пальцами легко задевая
Смолистые иглы…
Но главное – услышать
Робкий полет
Первой осенней
Паутинки.

19,08,2008 10:27

Не чую в августе свежего ветра,
Не снятся больше слоны над рекой.
Меня схоронила пыль серого фетра,
Стихи с конца и правой рукой.

19,08,2008 10:33

А за полтора месяца до этого меня посетил вопрос: а чего это Ахматова может, - а я нет..

«Птица издохла!»
Тупица охала,
Глаз ее около
Грусть солью намокла:
«Крылом не хлопнет,
Под дождем намокнет,
Требуха сгниет –
Так и пропадет!»
Ежевичный глаз потух,
Прокричит чужой петух,
Чуть на заре в оконце
Меж ставен глянет солнце.

22,06,2008 21:49

Дурак я.

@музыка: Арефьева "Первый"

@настроение: Укуренное

@темы: кофе ночером, температура, фальшиво, но неритмично

20:03 

Любимые парадоски

To the Lighthouse
Сегодня у меня температура. А занятия прогуливать не хочется. Из этого становится ясно, почему на философии я сегодня философией не занимался. Всю пару мы с Никитой читали "Парадоски" Петрушевской - одной из лучших современных русских писательниц (на мой вкус). Вообще-то она драматург и прозаик, а не поэт, оттого стихи не совсем обычные. Стихи Петрушевская вполне обоснованно называет "строчками разной длины", потому как в прозе все строчки одинаковые. В каждой "парадоске" (всего из 61) заключен парадоксик. Вот мои любимые:

1
луна
это солнце тьмы
мороз
это зной зимы
звезды
есть тюрьмы света
осень —
диагноз лета

2
в соли
бессмертие огурцов
дети
это невоздержание отцов
пол в жилье
это цель потолка
рота на войне —
переполненные кишки полка

3
дверь
есть пролог
эпилога
тропинка
это
созданная
волей народа
кривая дорога
блюдце —
это надгробие
сервиза
и только на пожаре
выявляется
стойкость карниза

4
пушка — пердящий
анус войны
генералу кажется
что это его
трубящий фаллос
гром —
это острый психоз тишины
пауза пауз
солнце —
дневная совесть часов
ночью им
как хочется
так и врётся
верхи —
это тонкий юмор басов
Шаляпин
отдыхает
(смеется)

24
родители
авторы
галатей
и давидов
в восторге
от своих
мелких творений
в экстазе
отец и мать
пока эти
кариатиды
сами не станут
авторами
таких же
маленьких произведений
и не начнут
на них
орать

41
ночь нежна
к тем кто бродит
любя
утро к тем
кто ушел далеко
увы
оставшись без крова
но вот как у тебя
получается
молоко
из травы
скажи
корова

46
семья
это то место
где можно
безвозмездно схлопотать по морде
где тебя оскорбят
выдав это
за правду-матку
но где тебя не выдадут
где постелят
накормят
приласкают
утолят жажду
вылечат и похоронят
и будут навещать
на Пасху
и еще по крайней мере
дважды

51
так сказал Ницше
а он не соврет
что потребление пищи
это торжество сил
и утоление
инстинкта власти
итак
следуем за Ницше
берем бутерброд
и он смиренно
как нищий
(а кто бы его спросил)
исчезает
в нашей пасти

@музыка: наушники здохли

@настроение: хорошее

@темы: во мне, онтологические замечательности, температура

20:59 

Бульк!

To the Lighthouse


В постновогоднем сонном бреду в мозгу внезапно всплыли два стишочка. Один - Тимура Кибирова:

Нелепо сгорбившись, застыв с лицом печальным,
овчарка какает. А лес как бы хрустальным
сияньем напоен. И даже песнь ворон
в смарагдной глубине омытых ливнем крон
отнюдь не кажется пророческой. Лесною
дорогой утренней за влагой ключевою
иду я с ведрами. Июль уж наступил.
Дней знойных череда катится в даль, и пыль,
прибитая дождем, ступню ласкает. Томик,
Руслана верного бессмысленный потомок,
мчит, черной молнии подобный, за котом
ополоумевшим. Навстречу нам с мешком
полителеновым, где две рыбешки вяло
хвостами шевелят, бредет рыбарь бывалый
Трофим Егорович: «Здорово, молодежь!
Ну, у тебя кобель! Я, чай, не напасешь
харчей для этакой орясины!» Докучный
рой комаров кружит над струйкой сладкозвучной
источника. Вода в пластмассовом ведре
прохладна и чиста. И Ленка во дворе
пеленки Сашкины полощет, напевая
мелодью Френкеля покойного.


Другой - Кати Вержбалович:

Если утерян ключ
К пункту разгона туч,
К щитку со знаком грома,
К дверям чужого дома,
К окну стеклянного куба,
К замку, слепившему губы,
К угнанной ветром машине,
К летней, зелёной лощине,
К драконьим камней закромам,
Тогда приходите к нам.
Мы сделаем новый ключ
К любой чрезвычайный случЪ.


Заболел. После просмотра мультика "Хортон" захотел пожить в мире, где все питаются радугой и какают бабочками. Счастья вам в новом году.

@музыка: Cezaria Evora - Petit Pays

@настроение: Сонное

@темы: во мне, температура, фальшиво, но неритмично

21:51 

Снег, а?

To the Lighthouse
19:01 

To the Lighthouse
Перед глазами все плывет, щеками можно бумаги ламинировать. Пойду съем лимон во имя чучхе, может окщусь слегка.

@темы: температура

18:40 

Эдуард Кочергин "Крещенные крестами". Глава "Японамать"

To the Lighthouse
Воспоминания театрального художника о своем скитальческом послевоенном детстве. Эта глава, наверное, вызовет особый интерес у Н.М..



Японамать

Среди человеков, которых молотовский дэпэшный малый люд уважал и с которыми считался, самым добрым до нас, даже при внешней примороженности, был помхоз — кастелянин Томас Карлович, эстонский курат. Этого высокого крепкого старика сидельное пацаньё величало странной кликухой Японамать. В начале моего поселения в палату от соседей-подельников я услышал про старого Томаса множество чуднЫх сказок, которым поначалу никак не верил.
Старик рубашек не носил, ходил только в свитерах с высоким воротником. На нем мог быть надет пиджак, жилетка, куртка, — всё что угодно, но только на свитер. Пацаньё баяло, что под этим свитером спрятаны фантастически-сказочные татуировки, колотые цветной тушью натуральными японскими «банзаями».
Ходила легенда, что он жил в Японии, в таком же приёмнике, как наш, но только для пленных. Это соединение — эстонец, живший в Японии, — меня сильно интриговало. Но байкам про наколки я не верил — дурочку из меня, новенького, делают. Даже поспорил с соседями по хавалке на завтрак и ужин, что они гонят фуфло. Но через полтора месяца проиграл спор. Пацаньё лапшу на уши мне не вешало. Неизвестно, по каким причинам, но вместе с Тылычем в очередной четверг в баню с нами пошёл сам Томас Карлович. Палаточные подельники набросились на меня:
— Ну, Тень, ты проиграл, сейчас отзыришь такое кино, такой ходячий музей, что и во сне-то тебе никогда не приснится!
Что такое кино, я по рассказам очевидцев представлял, но что означает загадочное слово «музей», понятия не имел. Да и они вряд ли тоже представляли — слышали от воспиталов и охранников в виде одной из обзовух старого кастелянина.
В предбаннике оделили дэпэшников пятью шайками, мылом да тремя мочалками на всех. Затем велели быстро раздеться.
Тылыч зыркнул на нас:
— Что столпились, гадёныши, а ну, брысь мылиться!
Старик Томас появился в мыльне минут через пять, когда пацанва, намылившись, толкалась вокруг шаек.
— Ну, Тень, открой теперь зенки и зырь, да про ужин сегодняшний помни… — толкнули меня друганы.
Что они лопочут — я не слышал. Мои гляделы затормозились на обнажённой фигуре старика — он был весь от шеи до щиколоток покрыт фантастическими цветными рисунками. Поначалу я аж испугался — они двигались, то есть при малых поворотах тела рисунки оживали. На его теле сражались мечами друг с другом какие-то потусторонние воины в незнакомых одеждах. Между ними торчали огнедышащие змеи-драконы. На груди восседал на троне, сложив руки, большой лысый дядька, а перед ним на карачках торчало множество людишек, тоже со сложенными ручками. Все группы наколок отделены были друг от друга канителью облаков. Передать словами, что я увидел на теле старика, невозможно. Впечатление запредельное. Я окаменел. Буквально каждый сантиметр его кожи был обработан.
— Ну что, Тень, как тебе музей, а?
— Прямо кино какое-то, правда?
— Посмотри на ноги — видишь, деревья, а в листьях тётки сидят, во как! Слышишь?
Я ничего не слышал. Мои глаза пожирали всё виденное и не могли оторваться.
— Ну ты, малый, япона мать, чего уставился, застыл, что ли? Палыч, — обратился он к Тылычу, — вылей на него шайку воды, пускай очухается.
Меня облили холодной водой, после чего я стал соображать, где нахожусь. Неужели это всё понаделали люди? Быть не может, да и откуда они взялись такие?! Много всяческих вопросов возникло в моей башке, но главное, что я замечтал про себя — научиться хотя бы толике виденного.
Тогда я ничего не знал про Томаса Карловича, узнал позже. Он во времена первой Русско-японской войны, будучи солдатом нашей армии, после контузии попал в плен к японцам. Однажды японское лагерное начальство приказало всем пленным русским раздеться догола и выстроиться в шеренгу перед какими-то двумя банзаями. Те, медленно проходя мимо голых мужиков, застыли около большого, белотелого молодца эстонца и закудахтали по-своему, шлёпая своими детскими ладошками по разным частям его большого тела. Затем, одобрительно кивнув узкоглазыми головками голому Томасу, ушли из лагеря. А вечером эстонца вызвали к начальству, где через толмача предложили продать поверхность своего роскошного тела знаменитой в Японии школе татуировщиков для аттестационных работ своих учеников. За это школа выкупает его из плена, и после, говоря по-нашему, защиты дипломов на его теле он становится свободным и волен отчаливать с японских островов на родину. Томас, по своей молодости и неопытности думая, что на нём сделают несколько выколок вроде тех, какие он видел у русских солдат, согласился на сделку. Очень хотелось скорее исчезнуть из этой марсианской страны и вернуться с японского света на свой, зелёный эстляндский.
Буквально на другой день его доставили в школьную залу, где вокруг невысокого прилавка, покрытого светлой циновкой, сидело множество молодых улыбающихся банзаев. Томасу велели раздеться. Когда он оголился, все япончики разом заухали и, поднявшись со своих скамеек, стали аплодировать — то ли ему, высокому, белотелому, широкоплечему русскому эстонцу, то ли двум кураторам-банзаям, выкупившим его из плена. Томас не понял, кому они аплодируют, но почувствовал, что вляпался в какое-то серьёзное дело.
Ежеутренне его под охраной привозили в этот зал, где уже сидели на своих низких скамьях одинаковые банзаи-мартышки, и после десятиминутного чириканья их пахана-профессора начинался сеанс-экзамен. Каждый экзаменуемый выкалывал на роскошной белой коже эстонца свою композицию. Интересно, что Томас во время этих экзекуций никакой боли или другой неприятности не ощущал. Наоборот, поначалу от такой нежной иглотерапии кайфовал, даже засыпал. Все дипломники работали чрезвычайно аккуратно, чисто, без лишних движений. Они не дырявили кожу как наши, а не спеша по нанесенному рисунку ввинчивали тонкие иголки в поры кожи и вводили туда натуральную тушь на спирту — заразиться невозможно. Не задевали сосуды, не прокалывали капилляры. Чувствовалось, что все начинающие мастера блестяще знали анатомию кожи.
Шло время. Узкоглазые японские выпускники татуировальной школы превращали эстонское тело Томаса в объёмную цветную гравюру, в учебный экспонат по японскому эпосу, в фантастическое зрелище. Оставив ненаколотыми голову, шею, кисти рук, ступни, банзаи отпустили военнопленного русского эстонца на все четыре стороны. Всё бы было хорошо, но как только он вступил на наш тихоокеанский берег и, попав в баню, разделся, на него набросилась толпа людишек, желавшая рассмотреть такое диво. Ему не давали прохода, заставляя показывать всем своё расписное тело. Он превратился в ходячее кино. Эстонец не знал, что делать. Начал носить свитера и рубашки с высоким воротом, стал мыться тайком. Постепенно двигаясь к Уралу, на Урале и застрял окончательно. До Эстонии не дошёл, боясь, что станет там притчей во языцех, по всем хуторам пойдёт его странная слава и опозорит он стариков-родителей. В Молотове приютила его сердобольная пермячка, и постепенно превратился он из эстонца в уральского бурундука. Постарев, устроился в детприёмник кастеляном — пацаны были для него безвредны.
После «кина» в бане я прилип к нему, желая обучиться искусству татуировки. И мне это удалось. Он, практически работая на НКВД, подрабатывал в малинах татуировками. Колол японским способом — восемью хорошими иголками — блатные сюжеты по заказу воров. Когда его что-то раздражало, ругался — «япона мать» или реже — «японский городовой». Эти выражения — явная фиксация в нашем языке неудачливой Русско-японской войны.
Он стал моим учителем. Благодаря ему я выучился делать наколки японским способом, правда, упрощённым. Но в передрягах казённой жизни это ремесло, полученное от Томаса Карловича, спасало меня от многих напастей, так как оно уважалось в блатной среде.

Книжка целиком есть на Либрусеке.

@темы: онтологические замечательности, температура

К маяку

главная