Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:33 

Я поздравляю себя. И вас также.

To the Lighthouse
Антон: Я дебил.
Диана: Все нормально?
Антон: Да.
Диана: Точно дебил?
Антон: Точно дебил.

@темы: онтологические замечательности

21:25 

Каждый день

To the Lighthouse


Он каждое утро - октябрь ли, апрель –
Спускается туда и стоит у края, ждет, пока
Из темноты не покажется жирноватый свет,
Демонстрирующий невиданную изогнутость,
Видимую только со стороны, потому что когда
Ты там – в ровном гуле – ты становишься
Прямой линией и никакой кривизны вообще
Не может быть, а так – свет стекает по двум
Стальным желобкам, пока грохот
Не прибывает следом и, расхлопнув
Синие пасти, не разрождается
Суетным пассажиропотоком, направленным
Прочь от сладкого, но бдительного голоса,
Постоянно твердящего что-то чуть ли
Не про руки перед едой, этот голос
Все ненавидят, многие стараются не замечать,
А он его не слышит, он занят другим:
Он слушает город, потому что когда-то
Пообещал, что всегда будет вместе
И вот так хранит обещание, то есть
Садится в угол, где сквозь стекло видно,
Как в другом вагоне о тебе не подозревают,
И закрывает глаза, чтоб не видеть
Нависших мамочек, ответственных работников,
Симпатяг и детей и сидит в занюханной куртке
С обвисшей кожей, и от станции к станции
Все лучше и лучше чувствует как вверху
За слоем почвы, асфальтом и прочей
Дребеденью дышат улицы, шумят деревья,
Говорят люди, как раньше, когда они утром вдвоем
Расстилали на тротуаре покрывалко
И выкладывали из таза телефонный аппарат,
Кастрюлю, валенки, добротные ботинки,
Том Гоголя и «Вечный зов» в обложке,
А потом молча стояли весь день под
Моросящим дождиком и исключали один за другим
Звуки автомобилей, заводов, громкоговорителей,
Пока к вечеру не оставалось одно – дыхание живого
Города, которое прекрасно, и пусть никто
Ничего не купит, а только повертит и посмеется,
Они все равно придут домой и будут пить
Горячий чай с рафинадом вприкуску
И вспоминать, как прошел день, и какой чудесный
Город, где они живут, и да, он дышит;
Этот звук они и сейчас вдвоем слушают,
Оба вместе, из-под земли, правда ему хлопотно -
По ночам болит голова от не услышанного
За день гула, и тяжело приходить в пыльный дом,
Где в шкафу (вот странно) вещи еще помнят ее.

@настроение: задолбанное

@темы: Стоп-кадр

21:51 

Снег, а?

To the Lighthouse
23:37 

To the Lighthouse
Смотрю по телевизору про мозг акулы. Прелесть. Прелесть.

13:32 

To the Lighthouse
Мама: Вот и кончился ремонт...
Папа: Вот и кончились сосиски...
Бедная, бедная Лена Исинбаева!

@музыка: Chavela Vargas - La china

@темы: бортовой журнал

13:19 

To the Lighthouse

14:26 

Два диалога

To the Lighthouse


Родители в восторге от Никиты.
Мама : И умный! И красивый!
Папа: Проснулся! Песни поет! Абрикосы ест!



Никита: На бюджете учишься?
Оля: Нет.
Никита: На платном?
Оля: Да.

@темы: друг, щастье

14:06 

Страшно, тютьки?

To the Lighthouse


А Вовочка, как зачарованный,
Стоит и смотрит,
Как в день по полмиллиметра
Прибывает вода.
Как в тишине прохлада подвала
Умножается на два
От проявляющихся на бетоне зеркальных луж.
С каким неуместным,
Махровым эстетством проступает на сером
Зеленое, и ничего не поделаешь.
Бригадир Витя тоже смотрит на все это
С опаской, курит что-то дешевое,
Сплевывает на пол
И сам себя успокаивает, говорит:
Город ведь на болоте.
Всюду так. И уходит.
А Вовочка на минуту задерживается,
Проводит лопатой по воде
И ждет, пока успокоится.
И тогда в воде можно увидеть
Чьи-то рты, они что-то говорят
Глубоко-глубоко – не расслышать
И тонкие пальцы помогают,
Как тина шевелятся в тонкой луже,
В зеленой болотной воде.
Вовочка чиркнет зажигалкой раз,
Чиркнет два, и все улетучится,
И вот слышно уже – Витя зовет,
Что-то там на четвертом.
Вовочка со скрежетом выкрутит
Лампочку сто ватт и (на выдохе)
Добежит до лестницы, где уже
Не страшно.
А через четыре декады в дом
Въедут жильцы, которые уже сейчас
Осматривают, а на них кричат:
Куда вы с дитём?
Развесят занавески, установят телефон,
И как будто все хорошо,
Но по ночам у них будет плакать ребенок,
Долго и без причины, потому что
Дети чуткие, им даже луж
Не надо видеть. А бабулька
Оглянется и скажет: Не к добру.
Но все привыкнут забывать сны
И будут жить дальше,
А Вовочка однажды спустится в подвал
Родной пятиэтажки (массив построен
В честь 50-летия октября),
И увидит, что велосипедные покрышки
На сантиметр в зеленой воде
И никуда от нее
Не деться.

@темы: громкий ужас, фальшиво, но неритмично

15:20 

Откуда растут ноги у тэгов

To the Lighthouse


Николай Заболоцкий

ПОРТРЕТ

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза - как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза - как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.

Когда потемки наступают
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Ее прекрасные глаза.

1953

@темы: solo, утро туманное

14:00 

Вести с полей

To the Lighthouse
Мама нашла в колбасе чей-то зуб и очень испугалась. Папа сказал, что напрасно, потому как зуб доказывает наличие мяса в продукте. Пару дней назад у метро видел шкафоподобного милиционера, улыбающегося шоколадке “Alpen Gold”, а возле ратуши гордую даму в шляпе с кефирными усами в пол-лица (она грозно на всех поглядывала, не понимая, чего это все на нее смотрят). Приветствую Натурщицу Дали, хотя искренне не понимаю, что она тут забыла. Кстати, он не с вас часом писал мою любимую картину «Шесть призраков Ленина на рояле»? В плане следующей живописи следует ожидать заметки из сельской жизни и жизни городской (там вне головы – Город, а в голове – Другой Город). Интернет – дефицит, поэтому приходится в него выползать, что лениво.

P.S. - Мужчина, купите щеночка!
- Так он же дохлый.
- А я уступлю!

P.P.S. - Бьорк случайно не еврейка?
- Нет, она же исландка…
- Ну вот и я думаю…
- А как евреи доплыли бы до Исландии?
- Искренний хрен его знает) (Из смс-переписки)

@темы: бортовой журнал, друг, онтологические замечательности

13:56 

And, Be Good (Bill Stoneham, “The Hands Resist Him”)

To the Lighthouse


Стоило ей прикрыть за собой дверь, бросив напоследок с неистребимым техасским акцентом, доставшимся от матери, свое «Dad, be good», как он, четвертую неделю лежащий неподвижно в стерильном параллелепипеде, мучимый сгущенным кондиционируемым воздухом, который несмотря ни на какие помывки удерживал белесый запах его старого парафинового тела, вдруг вспомнил все.
Как новенькая медсестра, совсем девочка, разговаривала с ним, пока меняла капельницу, постоянно обращаясь по имени, что очень раздражало, причем с каждым днем эти разговоры все менее учитывали присутствие немого собеседника и перерастали в трансляцию мыслей о самой себе на частоте человеческого голоса. Один раз, когда от осознания внутреннего усилия показалось, что вот-вот получится произнести, громко и четко: «Я не психоаналитик. Выйдите вон и пришлите кого-нибудь другого», она, меняя цветы в вазе, задела локтем куклу. Та бумкнула затылком по линолеуму и пластмассовые глаза закатились под койку, медсестра долго там с извиняющимся кряхтением ползала, но один глаз так и не нашла, так что пришлось посадить куклу на подоконник так, а глаз положить в лишнюю мензурку из-под лекарств. Почти выйдя уже из палаты, она вернулась, положила руку на его сухой лоб и сказала как будто с чистым лондонским выговором: «Beg your pardon. I’ll work something out». Это ли она сказала, да и вообще, не ушла ли молча?
Впрочем, ему было уже все равно, ведь это дочкино «Dad, be good» сделало свое дело, и отдельная палата бостонской больницы съежилась до размеров небольшой детской, поверх голубой краски на стенах проступили песочные ирисы, прикроватный столик отъехал к стене и разросся до размеров внушительного соснового серванта, под которым, естественно, жила самая дурная нечисть (так всегда говорила Бетти), так что нечего под ним протирать пыль коленями, Бетти же потом и стирать. И незачем так расстраиваться, ты же не девчонка, Уильям, потерпи. Я схожу к Айронсу, он механик, работал на фабрике игрушек, что-нибудь придумает. И что это вообще такое, стоит куклу немного уронить, как глаза выпадают. Не плачь, не плачь, жук. Новые глаза будут лучше, не разобьются. Помнишь, что мама сказала утром? Пусть кукла пока посидит так, смотри какая красивая, правда? И руки и ноги, все как настоящее. А я скоро приду. Не бойся, I’ll work something out. Поспи еще.
Спать, естественно, никто не собирался, досыпать было совсем нечего. На новую куклу было лучше не смотреть: она и так была не самым лучшим подарком, а теперь, без глаз, выглядела совсем жутко. Билл задрал ногу и стал рассматривать тень на обоях (если вытянуть носок, растопырить пальцы и повернуть немного вправо, подошвой к стене, становилось похоже на ненавистный красный шарф, который кусался, а если расслабить, а потом что есть силы выгнуть коленку в обратную сторону, то получалась турецкая сабля). В доме было тихо, мама на работе, папа еще не приехал, а Бетти пошла к Айронсу, только часы в гостиной громко тикали. Билл задрал вторую ногу и попытался изобразить ножницы, но не вышло, и он расхохотался, представив физиономию Бетти, если бы она вдруг зашла. Интересно, долго она еще будет ходить там? Уже, наверное, полчаса ходит.
В комнате кто-то тихо задышал. «Бетти, это ты?». Никто не ответил. Странно, она же вроде как ушла. Наверное, показалось. Билл накрыл голову одеялом. Так звуки совсем пропали, только кровь стучала в ушах. Нет, кто-то есть. Кто-то смотрит. Билл вскочил с кровати и резко обернулся. «Бетти, я маме расскажу». Никого нет, только кукла без глаз на подоконнике. А под пластмассовой рукой синий пугач. И снова тикают часы. Билл степенно отвернулся, сел на кровать и стал натягивать носки. Самое трудное – позорно не закричать, не выдать себя. Спокойно. Ничего страшного. Сейчас надену футболку и шорты, как будто ничего не случилось. И встану. И выйду из комнаты. Но я же потерял пугач еще в феврале! Тихо. Вот я берусь за дверную ручку.
«Молчать» - пластмассовое дуло уперлось в затылок. «Вниз, вокруг дома». Кукла так ласково шептала, что шестилетнему Биллу еще было не с чем сравнивать. В горле пересохло, в животе холодно, ноги как ватные. «Я жду» («Я шту»). «Туда нельзя,» - нет, это не Билл говорил, а какая-то чужая пискля, – «там обрыв и речка». Дуло сильнее нажало на затылок. Раздался странный шипящий звук, это она так хихикнула. И тут, против воли, ноги сами пошли – раз, два, три шага, поворот, четыре, пять, шесть, лестница, семь, восемь, девять, скрипнула ступенька… Билл, открывая дверь во двор, уже было подумал, что все почудилось и хотел обернуться, но пугач еще сильнее врезался в затылок, а под коленки сильно ударили – Билл присел. Через забор было видно, как мистер Корнфилд стрижет траву на газоне. Приглушив косилку, он крикнул: «Как жизнь молодая? С днем рожденья!». «Не вздумай…». «Спасибо…». Комок подступил к горлу, по щекам пробежала слеза. Но Корнфилд уже скрылся за кустами под тарахтение косилки.
Обойдя дом с торца, Билл поближе подобрался к стене: если оступиться – мигом свернешь себе шею, а внизу – узкая глубокая речка с проворным течением, а плавать Билл не умел. Через десять шагов, когда он уже вовсю ревел, сзади прошипело: «Стоп. Налево». Билл от удивления перестал плакать. Налево была стена дома. Он послушно повернулся и прижался носом к стеклу. Странно, он не раз здесь играл, несмотря на запреты, но никакого окна не помнил. С другой стороны, в окно ничего не было видно. Хотя понятно. Это окно у папы в кабинете. Точно. Заставлено книжным шкафом, чтобы можно было проявлять фотографии. Вздохнул. «Что дальше?» Она снова хихикнула. «Ну что, что… Вперед». Стекло вдруг обмякло, а чернота отступила и стала объемной. Где-то вдалеке, зажглась и стала расти точка. Через секунду Билл понял, что это луна, только какая-то странная: рожки серпа были направлены вверх, как будто мальчик смотрел на нее с невозможного для землянина ракурса, так что нельзя было определить, растет она или убывает. Стекло то ли растворилось совсем в темном воздухе, то ли ушло назад – это было непонятно, однако Билл смог сделать первый шаг в пустоту.
Это было неожиданно приятно. Жара осталась позади, здесь его встретил прохладный ветерок, пахнущий свежими страницами и немного миндальным орехом. «Нравится?» Шепот уже ничем не угрожал. Билл несмело ответил: «Да». Внезапно кто-то потянул его за ногу, потом еще кто-то, все сильнее и сильнее. Из темноты стали появляться руки, много рук – детские, женские, мужские. Все они стали хвататься за Билла и с неимоверной силой тянуть назад. Уже было трудно дышать, а от боли застучало в висках, Билл закричал, закричал что есть силы, и руки, преодолев магнетизм далекого небесного тела, справились со своей задачей – на мальчика навалился полуденный безветренный зной, отчетливо пахнущий грозой. Билл часто дышал, стоя у кирпичной кладки задней стены дома, держа в руках синий пугач, а в голове звучала фраза «And, be good…», брошенная матерью перед уходом на работу, сопровожденная тем проницательным взглядом, который бросают случайно, но словно в последний раз, который все равно забудется, но придет, обязательно придет через шестьдесят лет в другой город по ту сторону океана, но, как и тогда, по большому счету, ничего не изменит, а заставит только очнуться. Остался вопрос: что такое очнуться, ведь как это – be good – стало наконец понятно.

@темы: Любите живопиь, поэты

12:25 

О Головницкая, спасибо тебе!

To the Lighthouse

@настроение: Совсем стариком делаюсь...

@темы: друг

18:47 

To the Lighthouse
Ну ничего. Теперь я знаю, как это. Спускать с восьмого этажа чугунные ванны. Разгружать по четыре тонны песка. Носить хрупкий гипсокартон по лестничным пролетам.
Но Боже! Халтурить с ними мне не доставляет никакого удавольствия! А! А! Болваны! Болваны во тьме...
Неболван, выздоравливай моментально.

@музыка: Manu Katche - Lo

@настроение: "Пролетариат? У меня нет знакомого с таким именем!" (С. Дали)

@темы: во мне, громкий ужас, тихий ужас

19:14 

Птицы и рыбы

To the Lighthouse


Будь моя воля, я бы обязательным пунктом выделял одно занятие по литературе в школе на обсуждение проблемы уток и рыб в романе Сэлинджера «Над пропастью во ржи». А то все думают, что это так, взбрык буддистского сознания американского писателя. Насколько я помню, когда в девятом классе мы читали роман по программе (я к тому времени уже перечитывал), одноклассницам с тонкой нервной организацией книжка не понравилась. Особенно одну особу возмутило отношение Колфилда к Салли Хейс. До сих пор помню нашу ожесточенную перестрелку: «Она же девушка!!!» - «И что?» - «Как же он так с ней?» - «Как – так?» - «Грубо! Невоспитанно!» - «Но она ведь дура.» - «Нет, она девушка!!!» - «Одно другому не мешает». Дальше оба переходили на вопль. Вообще на том уроке я говорил минут тридцать без остановки, что со мной редко бывает, отчего речь была слегка путаной. Тем не менее, меня терпеливо выслушали и одноклассники, и Лариса Сергеевна. Помню, особенно «отдельно» высказался по поводу «похабщины» (перевод Риты Ковалевой), а утки с рыбами тогда как-то в голову не пришли. Сейчас же я думаю, что эти два образа – квинтэссенция духовных исканий героя. Ближе к середине романа есть сцена, гда Холден спрашивает у таксиста, где утки из Центрального Парка зимуют (перевод мой):

- Так вот, знаешь, там утки плавают? Ну, весной? Может, ты вдруг знаешь, куда они пропадают зимой?
- Пропадает кто?
- Утки. Знаешь, а? Я к чему это: может, приезжает фургон какой и их увозят или они сами улетают – на юг или куда?
Старина Горвиц развернулся и посмотрел на меня. Он был очень вспыльчивым. Хотя плохим не был.
- И откуда я это к черту знаю?
- Только не психуй, - сказал я. Чего-то он запсиховал.
- А кто здесь психует? Никто не психует.
Больше я у него ничего не спрашивал, раз его уж так задело. Но он сам снова начал. Опять развернулся и сказал:
- Рыбы-то никуда не идут. Так и сидят там. Прямо в чертовом озере.
- Рыбы – это не то. Рыбы не то. Я про уток, - сказал я.
- С чего это не то? Как есть, то, - сказал Горвиц. Что бы он ни говорил, выходило, как будто бы он на что-то сердился.
- Рыбам же тяжелее, зимой-то, чем уткам, ну! Господи, мозгами подумай!
Я помолчал с минуту. Потом сказал:
- Ладно. А что они делают, рыбы эти, когда озерцо до дна промерзнет, а сверху люди на коньках, а?
Старина Горвиц снова развернулся.
- Как это, что они делают? – заорал он мне. – Где были, там и сидят, мать твою.
- А то, что все замерзло, им все равно. Не может им быть все равно.
- Да кому все равно? Никому не все равно! – сказал Горвиц. Он так распсиховался, что мне стало страшно: вдруг мы въедем в столб или еще что.
- Они так и живут во льду. Они так устроены, мать твою. Их замораживает, и они так и сидят всю зиму.
- Да? А чем они тогда питаются? Ну, если их заморозило и прижало, они же не могут плавать и искать еду, так?
- Их тело, черт подери. Что у тебя с мозгами? Их тело питается водорослями и херотенью, которая во льду. У них же поры постоянно открыты. Они так устроены, мать твою. Дошло? – он снова развернулся, чтоб на меня посмотрерть.


По-моему, все ясно как день. Рыбы – обычные люди, которым приходится, если что, замерзать вместе с речкой, застывать в глыбах льда и ждать, пока придет весна. Такие люди-рыбы - часть ландшафта, никак не перечащая привычному ходу вещей сущность, однако их трудно за что-либо судить: кто сказал, что рыбы хуже птиц? Тем не менее, совсем другое дело – утки. Они сами себе хозяева, их не скрывают толщи воды, им открыты все горизонты. Надоест пруд – лети к реке, все в твоих руках. Но вот проблема: Холден так и не узнал, как утки покидают заводь. Может и правда не по своей воле? И тогда получается, что и над утками есть кто-то, кто неизменно с приходом холодов приезжает на грузовичке и забирает их? В этом главная проблема романа, которая разрешима каждым по-своему. По законам физики ведь и рыбы и птицы делают одно и то же – плавают. Только одни в жидкой среде, а другие в газообразной. Или все же последуем за эволюцией, которая вынудила часть рыб выйти на сушу, обрасти перьями и усилием крыльев и воли полететь?
Но даже если вы решите покинуть надоевший вам пруд, вывернуть жабры наизнанку, превратив их в легкие, отрастить крылья и полететь куда глаза глядят, то не факт, что вы станете счастливыми. Вновь передаю микрофон Сэлинджеру (я перевожу):

В том-то и беда. Уже не найдешь на свете места, где было бы хорошо и спокойно, потому что нет его. Можно, конечно, думать, что оно есть, но если вдруг ты туда попадешь, кто-нибудь, как пить дать, прокрадется, пока ты не смотришь, и напишет у тебя под носом: «Хуй». Проверьте, если хотите. Я думаю: вот умру я когда-нибудь, и снесут меня на кладбище, и будет у меня типа памятник с надписью «Холден Колфилд» и, там, когда-родился - когда-помер, а потом, прямо под этим, будет написано: «Хуй». Чего там, я не шучу.

Проблема рыб и птиц глобальна и вечна. Кстати говоря, к ней не раз обращались древние и ныне живущие. Я вас на этом покидаю, а особо не задолбанные моей тирадой могут посмотреть сюда.

читать дальше

@темы: кофе ночером, онтологические замечательности

22:55 

Я дома.

To the Lighthouse


Болит голова. Жарко. В вазе умопомрачительно громадные пионы.
Хочу танцевать. Котяков, не позабывай ни про что. Буду тебе напоминать.
Петрушевская хочет домой (которая у К., Сажи и Лизы). Надо что-то предпринимать.
Настька уезжает на Кавказ работать официанткой, за что ее бабушка знать больше не желает. Что я буду делать два месяца?
Тоша, я люблю тебя несмотря ни на что.
Выпью холодного кефира - и в объятия Макса Фрая, который оказался женщиной Светланой Мартынчик.
И пусть все взорвется нафиг и утонет в грозовом ливне.
А потом - спать, спать, спать. (Вспоминается тот же Фрай: "срать, срать, срать"...)

@темы: во мне, бортовой журнал, чучух-чучух

16:13 

Я ехала в "Детгиз", я думала - аванс...

To the Lighthouse
Книга болгарского писателя Йордана Радичкова «Ние, врабчетата» издавалась в Москве трижды: в 1983, 1985 и 1988 годах. Естественно (куда же без этого), в разных переводах. Поскольку имена титанов древней советской балканистики Интернет утаивает, обойдемся без них.
Итак, переводчик №1 не долго думая (и правильно) перевел название как «Мы, воробышки». Советские дети получили милую книжку про серых городских птичек, которых увековечивали в литературе исключительно детские писатели (все мы знаем: взрослые под ноги редко смотрят, так как это святой долг и прерогатива ковыляющего на неокрепших и пухленьких).
Но тиража, видимо, не хватило: он целиком исчез в ненасытной пасти простого советского ребенка. Издательство стало пухнуть от гневных писем родителей, жалоб («Вы там что, все с ума посходили?!..») и наскальной детской живописи, требующей продолжения. Но вот беда, набранные два года назад свинцовые матрицы с текстом поела типографская моль. Пришлось вызывать чрезвычайно занятого человека – другую переводчицу с болгарского, у которой, между прочим двое детей. Переводчица выпила кофе и на утро явила миру чудо – новый, исправленный и дополненный, перевод. Ура, товарищи. Но бедной женщине (да простит меня Геродот, если это был мужчина) захотелось остаться в истории литературной мысли, для чего она изменила в названии букву «Ы» на букву «У». Не знаю, как вам, а для меня воробышки из-за этого превратились из самостоятельного субъекта в материал. «Мы, воробушки» - декларация прав продуктов продовольствия. Дорогая, тебе на хлебушек воробушка намазать?
Шло время, кормимая западом болгарская оппозиция крепла и ширилась. Недовольство КПСС и советского народа росло. Надо было что-то думать, а то шестнадцатая республика возьмет и отвалится ко всем чертям со всеми своими Варнами, Бедросами Киркоровыми и мебельными гарнитурами как у людей. Третий перевод книги Радичкова стал четко спланированной диверсией. Название «Мы, воробьишки» внушало глубинное отвращение сознательной общественности к Болгарии в целом и к ее литературе в частности. Попранная советским сапожищем, Болгария опомнится и устремится назад, в лоно партии. Ан нет! Глава компартии Болгарии Тодор Живков был смещен, воробьишки не отстояли.
Так теперь и пылятся, наверное, на полке где-нибудь в центральной детской библиотеке им. Крупской (№14а) три перевода одной книжки про серых птичек. Ну что ж, «ликуваме ние в гнездото, че сме излезли най-после на свобода…»

@темы: онтологические замечательности, тихий ужас

20:40 

lock Доступ к записи ограничен

To the Lighthouse
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
17:29 

Заклинание

To the Lighthouse


Влагой римских акведуков,
Соком сильных горных буков,
Солью греческой волны,
Песней дальней стороны,
Белым облаком в зените,
Ягодой на сизой нити,
Черной птицею во сне,
Красным флагом на войне,
Юркой гадиной в песках,
Сединою на висках,
Оперённою стрелой,
Несмолкающей молвой,
Домотканым полотном,
В сад распахнутым окном,
Алой кровью на губе
Я приду домой к тебе.

@темы: нанизывание падежей, solo, фальшиво, но неритмично

14:56 

Ночь музеев

To the Lighthouse
22:52 

Линор вновь ЖЖот (белоризникам проматывать)

To the Lighthouse
К. рассказывает, что открыл по работе свежий номер Cosmopolitan, - а там статья про разговоры в постели.
- И первая фраза, которую я вижу, - говорит К. - "Вот он ловко берет тебя за клитор..."
- Плоскогубцами, - тут же сказала Агата.
- Перестань, - сказал К., - Мне надо это прочесть. Я обязан.
- Вот он ловко берет тебя за клитор и ведет мыть посуду, - сказала Агата.
- Имей совесть, - сказал К. в отчаянии.
- Вот он ловко берет тебя за клитор, потом ловко берет твою сестру за диффамацию, потом ловко берет твоего мужа за взятки, хлоп - и вся семья уже сидит! - сказала Агата.
- Прекрати, - сказал К., - У меня дети маленькие, мне надо прочитать, что там написано, меня же уволят.
- Они попытались отвертеться и не платить, но мы ловко взяли их за клитор, - сказала Агата.
- Уходи, - сказал К.
- Он ловко взял ее за клитор, хотя мог взять ее хоть два раза подряд всего за сто рублей, - сказала Агата.
- Я сейчас ловко возьму тебя за клитор и вышвырну вон из офиса, - сказал К. в отчаянии.
- Его нежные слова взяли ее за самый клитор, - сказала Агата. - Он ловко взял ее за клитор, хотя сперва ему за тот же клитор предлагали какую-то телку помельче.
К. застонал.
- Послушай, - строго сказала Агата. - Я говорю важные вещи, а ты меня гонишь прочь. Это очень грубо и некрасиво. За кого ты меня держишь, в конце концов? За клитор?

@темы: щастье

К маяку

главная